– Работает, – ответил Нугзар. – Она директор школы.
Госпожа Манана согласно кивнула.
…А Худонскую плотину так никогда и не достроили. Но это уже совсем другая история.
Я плохо сплю в последнее время. Надо купить новый матрас. Помягче. Или, может, наоборот – пожестче. Читаю перед сном скучнейший текст – регламент ухода за тяжелобольными. «Пособие для медсестер» – они должны будут сдавать по нему зачет для переаттестации. Я уже редактировала эту брошюру один раз, но снова читаю и нахожу неудачные места, корявые выражения, канцеляризмы и просто несогласованность членов предложения. Править сейчас нет сил… текст такой скучный и однообразный, что я все-таки засыпаю.
Будит меня телефон. Звонит Алена. Рассказывает осторожно, что Марик приехал. Я вспыхиваю, как всегда, когда говорят о Марике. Мы не виделись лет, наверное, десять…
– И что, – спрашиваю, – он женат?
– Не знаю, – говорит она. – Приехал один. Надолго… кажется, развелся.
– Он про меня спрашивал?
– Да, конечно, первым же делом… Я сказала, что у тебя никого нет…
Кладу трубку, пальцы дрожат. Я смотрю на них укоризненно, но что делать, если во мне трепещет все – печень, почки и селезенка: он сейчас позвонит. Или даже придет без звонка, и мы выйдем погулять, посидим на той скамеечке на набережной, и он, наверное, скажет, что зря мы не поженились тогда…
Я постарела… может, уже и не понравлюсь. Сколько мне? Я так давно не отмечала дни рождения… тридцать шесть, кажется. Ой, что это я? Сорок! Если поторопиться, еще смогу родить. У меня будет ребенок! Я подхожу к зеркалу – боже мой, да мне все пятьдесят! Как я могла запутаться? У меня и месячных давно нет. Что толку: даже если позовет замуж, детей уже не будет. Я стараюсь сосредоточиться. Так сколько мне?
И понимаю, что шестьдесят шесть.
Все прошло и безнадежно, безнадежно миновало. Я ждала Марика сорок пять лет? Боже, как глупо. Мне хочется умереть. Отчаянье обнимает меня, и от этого я просыпаюсь. Сердце колотится невыносимо. Я лежу, не открывая глаз, и собираю свою жизнь заново. С чего это мне приснилось, что я ждала Марика? Я и забыла, как он выглядит. У меня Алеша. Родной человек. Муж. Мы только недавно праздновали сорокалетие свадьбы. И дети – мои дети: Алику тридцать восемь и Ниночке тридцать два. У Алика двое, а Ниночка беременна третьим. Господи! Это был кошмар – на самом деле все сбылось, они все со мной. От радости сердцебиение только усиливается, так что мне уже и вдохнуть трудно. Я открываю глаза – Ниночка сидит рядом. Бледная, замученная.
– Ты что здесь? – спрашиваю. – Тебе надо на воздух. Ты плохо выглядишь.
Ниночка берет меня за руку. За ее спиной кто-то резко говорит: «Что за безобразие! Опять дозировка неправильная! Я же сказал: morphine continuously. Сколько тут – сорок миллиграмм в час? Так дайте сорок пять!»
– Ниночка, – говорю я, – тебе надо много гулять. И как Альберт тебя пускает сюда?
Она что-то отвечает, но я уже не слышу. Сон добирается до меня. Все хорошо, слава богу! У меня Алеша, дети, их малыши. Это был просто ночной кошмар.
Недоразумения случались с Луизой постоянно. И первым было, безусловно, ее имя. Ни в детском саду, ни в школе, ни в продленке, ни в кружке рисования, ни в секции по ручному мячу она никогда не встречала девочки с таким именем. Пока была маленькая, мама говорила, что имя прекрасно по звучанию и интересно, потому что напоминает о замечательных литературных героинях. А когда подросла и мама стала с ней откровенна, то оказалось, что в армянской семье отца такие имена были вполне обычными. У него среди двоюродных водились и Офелии, и Венеры, и даже одна Медея. Луизу ее имя не смущало. Отца она не помнила и на него не сердилась.
Она вообще редко бывала чем-то удручена.
В пятом классе, когда учительница читала оценки, полученные за диктант, она не заплакала, услышав: «Луиза Меликсетян – двойка». А подумав и посмотрев на учительницу, которая запнулась, ища следующую фамилию, сказала: «Вы не расстраивайтесь, Вера Ивановна, мало ли чего бывает… я исправлю». Оказалось, что это очередное недоразумение: случайно поменялись тетрадки – в Луизиной диктант был написан почерком ее соседа Степы, а в Степиной тетради писала Луиза и оценка была пять с минусом. Как всегда. Минус за скверный неразборчивый почерк. Нарочно ли Степка подменил тетради, надеясь попользоваться Луизиной контрольной, или это было лишь случайное стечение обстоятельств, осталось неясным. Как бы то ни было, они сидели рядом до самого конца школы. Даже когда столики стали маленькими – на одного ученика, Степка ставил свой рядом.
