– Тебе бы серьгу в ухо – был бы вылитый пират, – сказала она.
– И без серьги хорош, – ответил он громко, стараясь, чтобы она расслышала за шумом волн.
– Давай причалим, – попросила Луиза. – Меня подташнивает
– Ах какие мы нежные, – засмеялся он. – Подруге пирата надо привыкать к непогоде.
– Ну правда! Мне нехорошо. Мы же здесь для удовольствия.
– Я на час заказал обед в ресторане Речного вокзала. Через сорок минут причалим. Ты удивишься, какая там кухня.
– Еще сорок минут, – захныкала она. – Ну пожалуйста, я тебя прошу, правь к причалу.
– Эх вы, интеллигенция, – сказал Степа. – Никаких трудностей не готовы терпеть. Я вот в тайге зимовал. Без электричества. Барсучий жир топил для лампы – и ничего!
– Интеллигенция тут ни при чем. Я не потому прошу причалить, что у меня академическая степень, а потому, что я – понимаешь? – я сама хочу на берег.
– Извини, я забылся. Как же, как же! У тебя академическая степень! Я теперь заведу шляпу и буду перед тобой снимать.
Луиза замолчала. Откинулась на спинку шезлонга, подставив лицо дождю и закрыв глаза. Степа говорил что-то шутливое, она не отвечала. Он оставил штурвал и подошел к ней.
– Ты очень бледная, – сказал он. – Правда так плохо? Ну что ты молчишь? Я же тебя люблю. Я же, если тебя обидят, любому голову откушу.
– Не надо голову, – тихо сказала она. – Просто причаль к берегу.
– Да мы уже посредине озера. Тут до любого причала неблизко. Идем куда решили.
– Я же просила вернуться.
– Знаешь, – сказал он с досадой, – я, пока жил в тайге, отвык от женщин. Забыл, какие вы упрямые и мстительные. Ну что ты меня все упрекаешь? Через десять минут будем есть деликатесы и пить французское шампанское.
Пока Степа ловко накидывал петлю на береговую тумбу, подтягивал яхту к причалу и закреплял швартовый профессиональными восьмерками, Луиза вызывала по телефону такси.
– Ты что? – возмутился он. – Заказан роскошный обед. Так нельзя! Есть какие-то границы. Если из-за каждого микроскопического недовольства ты будешь устраивать сцены, это будет не жизнь, а ад!
– Прекрасная будет жизнь, – ласково сказала Луиза, дотрагиваясь кончиками пальцев до его щеки. – Но с другой женщиной. Нас, таких упрямых и мстительных, миллиарды. Выберешь себе, какую захочешь. А мне больше не звони никогда.
Мы с Лидой пили кофе у нее на кухне. Я вполне привыкла и почти охотно пью то, что называют «кофе» у меня дома: ложка растворимых гранул кидается в чашку и заливается кипятком. К неоднородной бурде добавляется холодное молоко и три ложечки сахара. Все это тщательно размешивается. То, что получилось, уже не горячее, почти не горькое и даже довольно сладкое. Вполне можно выпить утром, особенно если с бутербродом или куском пирога.
Лида смотрит на кофе совершенно иначе. Она купила какую-то немыслимую кофейную машину. Зерна ей присылают из Колумбии. Она немного еще поджаривает их на специальной сковородке, потом мелет в неописуемой мельнице, которой кнопочками задает размер крупинок – в зависимости от сорта кофе и настроения. Потом, наконец, засыпает порошок в машину, занимающую больше места на кухонном мраморе, чем все мои соковыжималки, тостеры и блендеры вместе взятые. Наступает главный акт мистерии – легким нажимом специального пестика, имеющего зеркальную поверхность, рассчитанным усилием Лида слегка прессует кофе, закрывает крышку и включает машину. Потом разливает по чашечкам – волшебным, крошечным, как игрушечные, фарфоровым чашечкам с блюдечками и ставит передо мной мою. Из уважения к кофеварке я отказываюсь от сахара, и мы пьем густой, черный и горький, как левомицетин, напиток крошечными глотками. Это – ритуал. И я соблюдаю его до последней точки. Я люблю посидеть на Лидиной кухне. Хотя вкус кофе ужасный, но я ведь не способна оценить ни вино, ни коньяк, так что прекрасно сознаю, что виноват не кофе, а мои плебейские вкусовые рецепторы.
Выпив, мы переворачиваем чашечки от себя, а потом глубокомысленно рассматриваем яичный фарфор. Кофейных разводов нет – фильтр позаботился. Да и все равно ни я, ни Лида гадать не умеем. Но в тех краях, где мы росли, с каждой кофейной чашкой поступали именно так, и мы не собираемся менять благородный обычай.
– А помнишь, – говорит Лида, – тетя Армуся нагадала тебе, что ты поступишь на медицинский? Хотя ничего удивительного – с золотой медалью и выучив химию Глинки наизусть…
– Откуда же тетя Армуся могла знать, что у меня будет золотая медаль? – спрашиваю я. – Нам тогда было лет десять…
– Да по тебе всегда видно было, – смеется Лида. – А вот как она могла знать, что я выйду замуж за летчика?
– Удивительно, что мы никогда не вспоминали этого, – говорю я. – Мы ведь пили кофе в ее подвале в первый раз жизни. Сначала мололи по очереди ручной кофемолкой, а потом она сварила на керосинке в джезве. Мы выпили, и она нам погадала.
– А помнишь, – медленно говорит Лида, – что еще она сказала?
