Гарриет решила, что Саше на сегодня довольно вопросов. К тому же Гай должен был скоро вернуться. Она слезла с парапета и произнесла:
– Мне пора, но я приду еще.
Перед уходом она вручила Саше газету.
– Здесь говорится, что суд над твоим отцом начнется четырнадцатого августа. Чем быстрее это всё кончится, тем лучше. Может быть, его вообще оправдают.
Читать в сумерках было невозможно. Саша взял газету и сказал: «Конечно», но было ясно, что соглашается он только из вежливости. Они оба прекрасно понимали, что Дракера осудят, чтобы изъять его состояние в пользу короны. Что толку было надеяться на оправдание?
Гарриет пошла к лестнице, а Саша вернулся в свою хижину. Обернувшись, она увидела, что он уже зажег свечу и, стоя на коленях, склонился над расстеленной на полу газетой.
Стоило Якимову свернуть за угол, как он увидел большой желтый автомобиль, припаркованный у Миссии. Крыша была опущена, и силуэт автомобиля казался безупречным. Якимов прослезился.
– Старушка моя, – сказал он. – Любимая.
Он и сам не знал, относилось ли это к «Испано-Сюизе» или к Долли, которая когда-то сделала ему такой подарок.
Автомобилю было уже семь лет, но Якимов заботился о нем так, как и не думал заботиться о себе. Открыв капот, он оглядел мотор, после чего закрыл капот и погладил журавля, который взлетал, опустив крылья, с крышки радиатора. Он обошел автомобиль, удостоверился, что тот запылился, но не более того, а обитые свиной кожей сиденья «в отличной форме». Спасибо югославам, подумал он. Хорошо с ней обращались.
Он так долго любовался машиной, что Фокси Леверетт увидел его в окно, спустился и отдал ключи.
– Красотка, – сказал Фокси.
Даже в дни триумфа Якимова в пьесе Фокси не уделял ему особого внимания, держась со всеми одинаково благожелательно и небрежно. Однако во владельце «Испано-Сюизы» он был готов увидеть ровню, и это сделало его словоохотливым.
– Летела как птичка. Худшие дороги в Европе, но она держала уверенные шестьдесят. Если б у меня не было моего «Дион-Бутона», я бы предложил купить ее у вас.
– Не продал бы ее ни за какие деньги, дорогой мой, – сказал Якимов надменно. – В этой стране за нее и не дадут честную цену. Одна только рама стоила две с половиной тысячи фунтов. Работы Фернандеса. Просто совершенство. У меня уже была такая. Кузов из тюльпанового дерева. Видели бы вы. Тогда у меня был шофер, конечно. Носился с ней словно с чиппендейловской мебелью.
Якимов разглагольствовал некоторое время, слишком увлекшись, чтобы замечать невыносимую жару. Усы и волосы Фокси были цвета лепестков календулы, глаза – фарфорово-голубые, и под солнцем его кожа стала розовой, словно пион. Улучив момент, он прервал воспоминания Якимова:
– В Предяле я залил двести литров. Осталось довольно много.
– Я у вас в долгу, дорогой мой, – стушевался Якимов. – Не знаю, сколько я должен, но, как только придет содержание, я всё вам отдам.
– Не беспокойтесь, – сказал Фокси.
Видя его спокойствие, Якимов решил попытать удачи.
– Хорошо бы ее помыть. У вас не найдется тысчонки?
Усы Фокси зашевелились, но он был загнан в угол и решил не сопротивляться, так что достал несколько купюр и сунул одну из них Якимову.
– Дорогой мой! – благодарно воскликнул Якимов. – Знаете, если вы достанете мне дипломатические номера, мы сможем возить что угодно. Не только деньги, знаете ли. Здесь есть спрос на рог носорога – это такой афродизиак. Продается в Турции. А гашиш…
Хохотнув, Фокси повернулся и ушел обратно в здание.
Якимов уселся в автомобиль и завел мотор. Это была экстравагантная машина: несмотря на немалые размеры и мощь, она вмещала только двух пассажиров. Глядя на шестифутовый капот, Якимов ощутил, как к нему возвращаются былая слава и положение в обществе. Он не сидел за рулем уже одиннадцать месяцев и теперь отправился на Бульвар, чтобы восстановить навыки. Поначалу беспрестанные гудки окружающих автомобилей нервировали его, но вскоре он обрел прежнюю уверенность, и его потянуло полихачить. Обогнув фонтан в конце Бульвара, он нажал на газ и с удовлетворением увидел, что скорость приближается к девяноста. Не обращая внимания на клаксоны, завывавшие позади, словно стая голодных волков, Якимов выехал на площадь, сделал круг и остановился у дома Принглов. Он вспомнил, что не выпил чаю, и решил, что пора заморить червячка.
После чая он переоделся в то немногое, что еще выглядело прилично. Утром он заметил, что залы в «Атенеуме» украшали для приема.
В те дни румыны пребывали в приподнятом настроении, поскольку венгерские министры, судя по всему, покинули Мюнхен ни с чем. Узнав об этом, Хаджимоскос торжественно сообщил:
– Фюрер сказал им: «Не забывайте, что я также отец Румынии». Очень достойно, не правда ли? Барон Штайнфельд сказал мне, что мы пользуемся расположением Германии благодаря достойным господам в «Железной гвардии».
С точки зрения Якимова, гвардисты были просто-напросто убийцами Кэлинеску. Их утверждение, будто ими руководит человек, умерший два года назад, смешило его. Улучив момент, он заметил:
