Кто бы это ни был, он, очевидно, был интеллектуалом и фанатиком и тем самым резко отличался от кротких самодовольных румын, которые прогуливались по Каля-Викторией. Опустив руку, он решительно прошагал к вращающейся двери и небрежно толкнул ее, но дверь не поддалась: она медленно повернулась вокруг своей оси, и он был принужден войти в гостиницу мелкими шажками. Его спутники преуспели не более него.
Тоби нервно посасывал трубку.
– В жизни не видел ничего подобного, – заявил он.
Притихшие англичане вошли в гостиницу. Гвардисты меж тем удалились в главный зал. Дэвид ожидал в вестибюле.
– Это Хория Сима? – спросил его Гай.
Дэвид кивнул.
– Он теперь член Кабинета министров. В этом и заключается официальный повод для приема, но на деле это, конечно, акт неповиновения. Интересно, как среагирует его величество.
Без особого энтузиазма поздоровавшись с Дубедатом, Дэвид уставился на Тоби, которого раньше никогда не видел.
Гай представил их.
– Тоби приехал из Клужа. Думал, тебе интересно будет послушать, что там происходит.
– Вот как! – сказал Дэвид и не произнес более ни слова.
Они вошли в бар, и Гай купил всем выпить. Тоби, очевидно, был наслышан о Дэвиде; он подошел к нему и спросил, восторженно выпучив глаза:
– Это правда, что на Карпатах построили концентрационные лагеря?
– Я их не видел, – ответил Дэвид, не поднимая взгляда.
Тоби продолжал расспрашивать его о ситуации в стране и о разнообразных опасностях, но Дэвид отвечал коротко и неохотно. Дубедат стоял рядом, явно раздраженный энтузиазмом Тоби и отсутствием интереса у Дэвида.
Когда Гай что-то сказал, Дубедат, воспользовавшись случаем, дернул своего друга за руку. Тоби вздрогнул и обернулся, а увидев недовольную гримасу Дубедата, спросил:
– Что такое, старина? Что случилось?
Дубедат прошипел что-то сквозь зубы, сделавшись при этом похожим на рассерженную крысу, и дернул головой в сторону. Тоби отошел вместе с ним, что-то тревожно лопоча.
– Где вы подцепили этого кретина? – спросил Дэвид.
Гай был изумлен.
– Он работает на меня. Неплохой, в сущности, парень.
Дэвид понизил голос:
– Должен вам кое-что сообщить. Кляйн исчез.
– Он покинул страну?
– Никто не знает. Возможно, его арестовали, но мне так не кажется. Думаю, он пересек границу и отправился в Бессарабию. Там есть секретная дорога через Прут; говорят, что по ней переправляются тысячи людей. Как бы то ни было, мы вряд ли его когда-нибудь увидим.
Гай кивнул с печальным и одобрительным видом, а Гарриет вспомнила, как Кляйн неоднократно советовал ей остаться в Румынии, чтобы стать свидетельницей падения страны: «Революция, упадок, оккупация – ужасно интересно!» Сам он не стал дожидаться этих событий. Его побег опечалил ее, словно их покинул союзник.
Пока остальные разговаривали, она оглядела бар и увидела Якимова с его румынскими друзьями, но не стала смотреть в их сторону. За одним из столиков в одиночестве сидел Кларенс. Его не было видно с того вечера в парке, а теперь он избегал ее взгляда.
Что-то в повороте его головы напомнило ей о мальчиках, про которых рассказывал Кляйн: в первые же дни в тюрьме их жестоко насиловали, после чего они приобретали вкус к унижениям и сами предлагали себя всем новоприбывшим. Кларенс тоже пережил насилие. Его дух был сломлен физической жестокостью. Гарриет шагнула к нему, но он отвернулся с вызывающим видом – словно ему пригрозили пугающей и вместе с тем желанной экзекуцией.
В бар ворвался Галпин со своей подругой Вандой. Судя по его веселому и самодовольному виду, у него были новости, и Гарриет вернулась к столу, чтобы узнать, что произошло.
В баре скопился дневной жар. Хотя румынские обычаи не разрешали мужчинам появляться на публике иначе как в полном обмундировании, летом они всё же позволяли себе снимать пиджаки и набрасывать их на плечи. Но в компании Хаджимоскоса этим грешил только Якимов. Потрепанный чесучовый пиджак безжизненно свисал с его плеч, выставляя на всеобщее обозрение истлевшую в подмышках шелковую рубашку цвета карри, с которой он вместо галстука носил коричневый шелковый платок. Хаджимоскос считал этот платок вызывающим и мирился с ним только благодаря уверениям Якимова, что платок был куплен в самом дорогом магазине Монте-Карло.
Сам Хаджимоскос по случаю лета всего лишь сменил темный шерстяной костюм на другой темный костюм – из альпаки. Он утверждал, что еще никогда не проводил лето в Бухаресте, и называл жару incroyable[28]. Тем вечером он пребывал в дурном расположении духа – как и Палу с Хорватом. Никто так и не намекнул, что их ждут на приеме. Бо́льшую часть полученной тысячи Якимов потратил на выпивку для них, но мрачного настроения это не развеяло.
– Мне показалось, что не очень-то там и весело, – заметил Якимов.
Не обращая на него внимания, Хаджимоскос заявил:
– Придется признать, что нас, старую аристократию, уже не жалуют.
– Я бы так не сказал, – вмешался Якимов. – Там была княгиня.
Почему-то это замечание не утешило, а, напротив, рассердило Хаджимоскоса.
