При попытке покинуть страну некоторых арестовывали. У других же просто отбирали всё ценное и отпускали.
– С Ионеску покончено, – сообщила Белла. – С тем, который был министром информации. Перестарался, пытаясь всем угодить. Он стал гвардистом, но понимал, что положение его ненадежное. Дети его ходили в меховых муфточках. В муфточках – в это время года! Естественно, это вызвало подозрения. На таможне их разрезали и нашли там золото и драгоценности. Мне всегда казалось, что он слишком уж умничает.
Кроме того, страну попыталась покинуть любовница Ионеску певица Флорика. Она добралась до Триеста, после чего вернулась обратно. По слухам, она заявила, будто поняла, что не может в такое время оставить свою страну.
Но, как заметила Белла, Флорика была цыганкой, а не настоящей румынкой, поэтому от нее можно было ожидать чего угодно.
Бродя по городу в липкой осенней жаре, Гарриет не видела никаких следов погромов, даже среди дымбовицких евреев. Вместо этого она каждый день встречала процессии, состоявшие из министров, чиновников, офицеров, священников, монахинь и школьников, которые шествовали в пышных похоронных процессиях. Гвардистские предводители принялись откапывать своих мучеников. Из них составляли группы, которым давали звучные названия вроде «Дечемвири» или «Никадору», и выставляли в гигантских гробах по всему городу, после чего хоронили со всеми возможными почестями. Эти похороны следовало посещать всем, кто надеялся занять какое-то место в обществе.
На птичьем рынке Гарриет наткнулась на поминальную службу, которую проводили на месте гибели убийц Кэлинеску. Она купила кочан капусты у дрожащего старого крестьянина, и тот сообщил, что среди скорбящих – «величайшие люди в мире». Кто же это, спросила она.
– Гитлер, Муссолини, граф Чиано и император Японии.
После церемонии место огородили и каждый день стали приносить туда свежие цветы, что мешало нормальной работе рынка.
– Великим днем станет тот, когда они откопают его превосходительство в Жилавской тюрьме[63], – сказала Белла. – Дождутся ноября, конечно, – годовщины его смерти. Никко говорит, что тогда-то беспорядки и начнутся.
В газетах объявили, что количество желающих вступить в «Железную гвардию» оказалось так велико, что прием пришлось прекратить.
Среди тех, кто нарядился в гвардистскую форму, оказался и квартирный хозяин Принглов, проживавший по соседству. Раньше при встрече с Гарриет он учтиво здоровался; теперь же, вырядившись в зеленую рубашку и бриджи и навощив усы, он упорно смотрел поверх ее головы, и Гарриет стала его опасаться. У него наверняка был ключ от их квартиры. Ей вспомнилось загадочное исчезновение плана нефтяной скважины; он был в числе подозреваемых. Зайдя в их отсутствие, он бы наверняка обнаружил Сашу.
Пару раз, выходя из дома, она видела, как какой-то человек при виде ее прятался. Она рассказала об этом Гаю, и тот решил, что это может быть посыльный их хозяина. Стесняясь теперь своих английских жильцов, он искал повод разорвать договор.
– Держи входную дверь закрытой, – сказала она Деспине. – Если квартирный хозяин захочет войти, не пускай его.
– Что вы, госпожа, – запротестовала Деспина, очевидно понимая сложившуюся ситуацию. – Если кто приходит, я делаю так… – Она приоткрыла дверь в гостиную и высунула нос в щелку. – А если это хозяин – бам! – Она хлопнула дверью. – Он дурной человек. Бьет свою кухарку.
Теперь в неделе было уже четыре постных дня, но даже в оставшиеся скоромные дни мяса было не достать. Деспина по два-три часа простаивала в очередях на вокзале и зачастую по возвращении театральным жестом протягивала хозяйке пустую корзину.
– На рынке сегодня нет ни сахара, ни кофе, ни мяса, ни рыбы, ни яиц, ничего!
Наблюдая за пышными процессиями, шествовавшими посреди полнейшей неразберихи, Гарриет думала, что страна без малейшего сопротивления погрузилась в безумную автократию.
– Все в Бухаресте таскаются за этими гвардистами, – сказала она Гаю. – Почему никто не протестует?
– Здесь нет ни малейших шансов на активный протест, – ответил он. – Те, у кого хватило бы духу на протест, уже в тюрьме. Коммунисты – и не только они: либеральные демократы, все потенциальные бунтовщики – все брошены в тюрьму.
– А как же Маниу?
– А что он может сделать? Впрочем, судя по тому, что мне о нем известно, я бы на него не рассчитывал: это сугубо выставочный экземпляр. Он был предводителем трансильванских крестьян, и Трансильвания потеряна. Пойми, эта новая диктатура куда жестче предыдущей. Теперь существуют не только тюрьмы, но и концлагеря, а вся эта молодежь, прошедшая подготовку в Дахау, только и ждет повода, чтобы кого-нибудь отлупцевать. Впрочем, кое-какая оппозиция здесь всё же существует. Типичный румынский протест – это сатира. Такой подавить сложнее всего.
