Он глядел на нее с такой очевидной неприязнью, что Гарриет стало ясно: он мог бы сделать что-то для нее, но Саше помогать не станет. Она своими просьбами только ухудшила дело. Лучше бы к нему обратился Гай.
Гарриет встала.
– Мы дали ему приют, – сказала она. – Для нас он словно ребенок, у которого есть право на нормальную жизнь. Вот и всё.
Кларенс медленно поднялся на ноги. Гарриет подождала, но он молчал – явно смущенный, но по-прежнему упорствующей в своей нелепой ревности.
Она вытащила из сумочки Сашину фотографию и положила ее на стол.
– Подумайте об этом, хорошо?
Он взорвался:
– О
Она оставила фотографию на столе, надеясь, что она будет говорить сама за себя, и ушла.
Обратный путь до центра города она проделала пешком – бо́льшую часть дороги страдая от разочарования, а затем вновь погрузившись в тревогу. Казавшееся таким простым решение на поверку оказалось невозможным. Когда после обеда они с Гаем остались наедине, она рассказала ему, что Кларенс наотрез отказался добыть Саше паспорт. Стремясь объяснить это так, чтобы не слишком задеть свое самолюбие, она добавила:
– Можно было подумать, что он ревнует к мальчику.
Гай рассмеялся.
– Может, и так. Он всегда был очень сильно ко мне привязан. Наделял меня теми качествами, которых ему не хватало в себе самом.
– Думаешь, он ревнует к вашей дружбе?
– К чему же еще?
Не желая углубляться в эту тему, Гарриет сказала:
– Возможно. Но что же нам теперь делать?
– У нас же не только Кларенс есть. Нелегко бы нам тогда пришлось! Попробуем кого-нибудь еще.
– Кого же?
– Не знаю. Мне надо поговорить с Дэвидом. Я всё решу, не беспокойся.
Ближе к концу недели у входа в «Атенеум» Гай и Гарриет встретили выходящих оттуда княгиню Теодореску и барона Штайнфельда. Барон командовал служащими гостиницы, которые перетаскивали чемоданы в его «мерседес». Княгиня негодующе уставилась на Принглов, словно их появление ухудшило и без того ужасный день. Барон, однако, поздоровался с ними, явно желая объяснить свой отъезд.
– Мы уезжаем в горы, – сказал он. – Уже поздно, нам страшно, но главное – избежать жары. Тут мы расплавимся.
– Hör doch auf![60] – сказала княгиня, увлекая его к автомобилю.
Принглов удивил не столько этот запоздалый отъезд, сколько сопровождавшая его суматоха, и они рассказали об увиденном Галпину, которого встретили в баре.
– Бегут от жары, значит? – Галпин иронически скривил губы. – Не одни они.
Он рассказал, что гвардисты вломились в дом мадам Лупеску и обнаружили там шкатулку с письмами, которые компрометировали многих видных людей страны.
– Они все притворялись, что всё время поддерживали «Гвардию». Теперь они называют Лупеску грязной еврейкой, но она неплохо их провела. Шкатулка с письмами стояла раскрытая посреди спальни. Там были письма от людей вроде Теодореску, и все они обращались к ней «ma souveraine»[61] или «ваше величество» и писали, что ждут не дождутся ее коронации. Очень смешно, но «Гвардия» что-то не веселится. Смех нынче не в почете. Готов побиться об заклад, что от бухарестской жары в ближайшее время будут спасаться многие.
В газетах объявили, что период искупления завершится в воскресенье, и в этот же день королева Елена – королева-мать – вернется из изгнания, чтобы воссоединиться со своим сыном в Бухаресте.
Воскресная церемония началась с цоканья копыт. Собственный полк королевы, впавший в немилость после ее отъезда, теперь шествовал по площади в киверах и мундирах с галунами; они направлялись к вокзалу, чтобы встретить свою повелительницу. Весь город высыпал на улицы, чтобы поприветствовать их. Антонеску пообещал всем новый порядок, новые надежды, возрождение былого величия; и всё это, казалось, должно было вернуться вместе с изгнанной королевой, которая стала символом морали.
На шум из кухни выглянула Деспина. Она выбежала на балкон, где стояли Гай, Гарриет и Саша, и взвизгнула от восторга при виде гусаров, флагов и густой толпы на площади. Вот это новая глава! Однако поднятая лошадьми пыль еще не улеглась, как с Каля-Викторией донеслась песенка про капитана.
На протяжении недели искупления «Железная гвардия» держалась тихо. Все полагали, что гвардисты пали духом, поскольку Антонеску подыскивал новых исполнителей на роль полицейских своего режима. Как бы то ни было, теперь они явились на площадь. Что-то в них неуловимо изменилось. Они и раньше держались вызывающе, но теперь это просто-таки бросалось в глазах. Покончив с песней про капитана, они тут же затянули национальный гимн – с таким видом, будто обладали исключительным правом на обе мелодии.
– Не слышала раньше, чтобы они пели гимн, – заметила Гарриет.
Тех, кто шел во главе гвардистской колонны, люди машинально приветствовали, сочтя это шествие частью программы, но когда вслед за ними потянулись ряды мрачных, высокомерных лиц, аплодисменты утихли. Никто не знал, как реагировать на происходящее, и постепенно над площадью повисло молчание.
– Не нравится мне это, – сказал Гай и ушел обратно в комнату.
