Говорили, что Фабрициус приказал объявить в Румынии демобилизацию. Пошлите своих людей обратно в поля, сказал он: Германии нужны продукты. Потрясенный Антонеску ответил, что мечтал о том дне, когда его страна будет «сражаться плечом к плечу со своим великим союзником». В конце концов он согласился, что Германия проведет реорганизацию и румынской армии, и румынской экономики.
Когда они входили в гостиницу, Гай сказал:
– Вероятно, это альтернатива полной оккупации. Возможно, они даже оставят нас в покое.
В этот ранний час вестибюль был пуст. Инчкейпу удалось кое-как договориться, что в один из дней на этой неделе в гостиницу прибудет Пинкроуз и для него оставят комнату, но теперь город был полон немцев. Гай уже ожидал, что ему откажут, но гостиница блюла свои традиции. Британцы всегда предпочитали останавливаться тут, и их не забыли. Гая любезно поприветствовали и подтвердили, что профессора лорда Пинкроуза ожидает его комната.
Аэродром располагался на южной окраине города. Затянутое облаками небо бледно светило на поле, простирающееся на сорок миль – вплоть до самого Дуная. С Балкан дул ветер, напоминавший морской бриз.
На летном поле не было построек, кроме сарая, выполнявшего роль таможенного пункта. Принглы уселись на скамейку перед ним, ожидая прибытия профессора. С тех пор как закрыли школу, Гай пребывал в унынии и не находил себе места: ему остро не хватало деятельности и нечем было заполнить образовавшуюся пустоту. Ему запретили без специального разрешения пользоваться университетской библиотекой и заходить в любое из зданий университета. Иногда он ходил в Бюро пропаганды, чтобы почитать книги Инчкейпа и поразмышлять над темами грядущего семестра. Теперь он вынул из кармана роман Конрада и два сборника стихов Уолтера де ла Мэра[65]. Гарриет читала «Радугу» Лоуренса.
Они просидели так чуть меньше часа, когда наконец прилетел один из маленьких серых самолетиков, принадлежащих румынской авиакомпании, следовавший из Софии. Гарриет отложила книгу, наблюдая за появлением пассажиров. Вслед за обычной компанией предпринимателей в серых костюмах с новенькими кожаными портфелями вышел невысокий человечек, по уши закутанный в тяжелое пальто. Он медленно спустился по трапу, спрятавшись в свой воротник, задрав плечи, сунув руки в карманы и подозрительно оглядывая окрестности из-под полей фетровой шляпы.
– Может быть, это Пинкроуз? – спросила Гарриет.
Гай поправил очки и пригляделся.
– Вряд ли бы он прилетел на обычном самолете.
Остальные пассажиры, уже знакомые с городом, прямиком отправились на таможню. Человечек одиноко побрел по полю. Гай отправился ему навстречу. Вернулись они вместе; Гай объяснял гостю, что Инчкейп занят организацией приема в честь Пинкроуза, поэтому не смог встретить его в аэропорту.
Пинкроуз ответил на объяснение коротким кивком и фырканьем – очевидно, он предпочел повременить с комментариями до тех пор, пока не сориентируется в ситуации.
Это был полноватый мужчина, узкоплечий и широкобедрый: он словно бы расширялся книзу. Тупой сероватый нос торчал из-под шляпы, взгляд водянисто-серых глаз подозрительно шнырял туда-сюда, словно у хамелеона. На мгновение взгляд задержался на Гарриет и тут же перескочил на книгу в ее руке, на скамью, сарай, землю, проходящих мимо носильщиков.
Когда их представили, он издал какой-то звук, отвернув лицо, словно считал неучтивым глядеть на нее.
Носильщики принесли его багаж – несколько чемоданов и набитую книгами сумку. Когда всё это погрузили в такси, Пинкроуз вытащил из кармана руку, затянутую в темную вязаную перчатку. На ладони красовался шестипенсовик. Он переводил взгляд с одного носильщика на другого, не зная, что делать. Гай вмешался и дал каждому по сто леев.
Пока они ехали в город, Пинкроуз сидел очень прямо, поводя носом из стороны в сторону, и разглядывал деревянные хижины и ухабистую дорогу. Как только вдалеке показались первые каменные постройки, он утратил всякий интерес к местности и расслабился.
Гай стал расспрашивать его, что происходит в Англии.
– Там довольно-таки невыносимо, – ответил Пинкроуз, не глядя на Гая. Гарриет до этого не слышала его голоса; оказалось, что говорил он пискляво и очень отчетливо.
Высказав свое мнение об Англии, Пинкроуз ненадолго умолк, после чего внезапно добавил:
– Я был рад поводу уехать оттуда.
Гарриет хотелось расспросить его о путешествии, но его манеры были слишком уж нерасполагающими. Казалось, любой мало-мальски личный вопрос будет воспринят как дерзость. Возможно, Гай ощущал то же самое; дорога прошла в молчании, пока они не подъехали к площади, где автомобиль притормозил, чтобы пропустить обширную процессию гвардистов, шагавших со стороны дворца.
