Гарриет слегка тревожила необычайная тишина этого места. Ей казалось, что покидать столицу в такое время было настоящим безумием. Если произойдет вторжение, они узнают об этом последними. Но Гай мгновенно сбросил с себя все тревоги последнего года и потянулся.
– Мы как будто вышли из тумана, – сказал он, вдыхая легкий, бодрящий воздух.
Их комната оказалась маленькой и голой, но в ней стояла печка, которую по вечерам топили сосновыми поленьями. Их встретил тонкий и нежный запах дыма, который утешил Гарриет. Она начала радоваться предстоящему отдыху. Оставив сумки, они вышли, чтобы прогуляться в холодном синем воздухе. Небо стало бирюзовым. Окна магазинов засветились. Улица тянулась по горному склону, словно елочная гирлянда. Когда магазины закрылись, деревню окутал зимний сумрак. Развлечений не было никаких, кроме кинозала, где показ фильма неоднократно останавливался; при каждой остановке на экране появлялся номер и надпись: «Интервал». В их маленькой гостинице, предназначенной для любителей катания на лыжах, было нечем заняться. Гай достал сборники стихов и романы Конрада, готовясь провести выходные за работой.
Когда в первое же утро он взял с собой в сад целую охапку книг, Гарриет спросила:
– Мы можем просто прогуляться?
– Позже, – сказал Гай. – Сначала мне надо разделаться с этим.
Он предложил ей навестить знаменитую confiserie, дальновидный владелец которой в начале лета запасся сахаром. Теперь за его пирожными ехали со всей страны.
Гарриет с изумлением поняла, что проголодалась от одной этой перспективы.
Гай уселся в декоративном садике. Сырая зеленая трава, освещенная мягкими лучами затуманенного солнца, была усеяна ржавой листвой. Кроме нескольких клумб с мелкими георгинами кирпичного цвета, любоваться здесь было нечем. Гарриет прогулялась по местному базару: прямо на земле высились горы яблок, помидоров и черного винограда. Вокруг них стояло несколько цыган-лаеши[70], пользовавшихся дурной славой; это были дикого вида бородатые и длинноволосые мужчины, которые пожирали ее глазами, словно людоеды.
В confiserie было людно. Все столики в зале были заняты, а у стойки посетители так столпились, что им приходилось держать тарелки у себя над головами. В саду с краю были свободные столики. Гарриет вскоре поняла, почему они свободны. Стоило ей сесть, как ее окружили попрошайки: трое костлявых детишек в тряпье, напоминавшем ветошь кочегара. Один, хромой, передвигался прыжками, опираясь на плечо младшего мальчика. У девочки один глаз не видел. Возможно, она родилась такой: глазное яблоко было на месте, но совершенно белое, словно сало. Малышей подталкивали вперед – не то чтобы они нуждались в поощрении – две девочки постарше, которые голосили: «Foame»[71], прерываясь на хихиканье, словно это нападение на иностранку невероятно их смешило.
Гарриет дала им мелочь, но этого оказалось недостаточно. Дети продолжали плясать вокруг и ныть. Ожидая официанта, она наблюдала за небольшим золотисто-зеленым жуком, который полз по ограде. Если он свернет направо, им удастся выбраться отсюда, загадала она. Жук свернул налево, и она вдруг ощутила, что нависшая над ними опасность стала еще более зримой. Аппетит пропал. Она заказала кофе и в ожидании уставилась на дорогу, по которой крестьянин вел запряженную в телегу лошадь. Костлявая кобыла, шагавшая из последних сил, выйдя на булыжную мостовую, споткнулась. Крестьянин тут же принялся хлестать ее кнутом по глазам. Удары наносились с такой жестокой методичностью, что казалось, будто крестьянину требовался только повод, чтобы излить свою ярость.
При виде этого Гарриет вскрикнула и вскочила, не заботясь о реакции соседей. Когда она добежала до дороги, экзекуция уже была окончена. Крестьянин с лошадью повернули за угол и удалялись прочь. Она понимала, что даже если и догонит их, то ее румынского не хватит, чтобы выразить негодование. В любом случае крестьянин не обратил бы на Гарриет ни малейшего внимания.
Она отказалась от пирожных с кофе и поспешила обратно. Вернувшись к Гаю, она практически не в силах была говорить. Изумленный ее состоянием, он спросил:
– Что случилось?
Глотая слезы, она упала на скамейку в полном измождении. Перед ее глазами стоял крестьянин: на животном лице полная сосредоточенность и жуткое наслаждение.
– Мне здесь всё отвратительно, – сказала она. – Крестьяне омерзительны. Ненавижу их.
Содрогаясь от охвативших ее чувств, она продолжала:
– По всей стране животные мучаются – и мы ничего не можем сделать!
Ощущая, что не в силах справиться с этим, она прижалась к плечу Гая. Он обнял ее, чтобы успокоить:
– Крестьяне жестоки, поскольку с ними самими обращаются жестоко. Они и сами страдают. Причина их поведения – отчаяние.
– Это не оправдание.
– Возможно, но это объяснение. Надо пытаться их понять.
– Зачем пытаться понимать жестокость и глупость?
– Потому что можно понять даже это, а поняв – попытаться излечить.
Он сжал ей руку, но она не отреагировала. Он попытался отвлечь ее разговорами, но она молчала, словно пережила насилие и не способна была стряхнуть с себя потрясение.
