Дорога становилась всё уже, дома остались позади; они вышли на плато, которое простиралось вдаль до самых холмов. Они тихо шагали по низкой сероватой траве, испещренной колокольчиками и ворсянками.
Добсон вел приятную, легкую беседу. Гарриет успокоила их встреча. Разумеется, будучи дипломатом и обладая соответствующей защитой, Добсон мог жить более вольготно, но вряд ли бы он уехал из Бухареста перед лицом грядущей опасности. Они уже два дня как покинули напряженную столичную жизнь, и Гарриет начинала чувствовать себя как пациент, которому впервые после операции разрешили сесть. Гай спросил, что произошло в Бухаресте после их отъезда.
– В пятницу, как вы, возможно, знаете, была годовщина смерти Кэлинеску, – ответил Добсон. – Гвардисты весь день маршировали по городу.
Они вышли к долине, в которой среди деревьев виднелись золотые купола русской церкви. Добсон резко сменил тему:
– Этот монастырь основала русская княгиня, игуменья, которая приехала сюда после революции со своими монашками. Королева Мария подарила им землю. Они собрали вокруг себя группу беженцев; многие из них живы до сих пор. Об этой диаспоре рассказывают какие-то мрачные истории: интриги, убийства, всё в этом духе. Какой бы роман мог из этого выйти!
Ранее Принглы видели в Добсоне только приятного собеседника, который одинаково благодушно вел светские беседы и разбирался с приказами об их высылке из страны. Теперь же он, очевидно, ощущал, что от него ждут большего, и они испытали на себе всю силу его обаяния, которое оказалось весьма мощным.
Наблюдая, как он шагает впереди нее, – полная ссутуленная спина, покатые плечи, вздымающиеся и опадающие при каждом неуверенном шаге, – Гарриет гадала, почему ей когда-то показалось, что Добсона будет непросто узнать поближе. Что может быть легче? Ей показалось, что сейчас самое время походатайствовать за Сашу, но она всё же смолчала – сама не зная почему.
Фокси Леверетту она доверяла инстинктивно. Каким бы легкомысленным он ни был, всё же он казался прирожденным либералом. Добсон же, при всей своей сердечности, был от нее закрыт. Что, если дипломатический кодекс заставит его выдать мальчика? Не будучи уверенной, что он не способен на такое, Гарриет решила молчать и боялась только, что Гай сам заговорит о Саше. Однако Гай никак не упомянул мальчика и, возможно, даже не вспомнил о нем.
Они спускались в долину, где было тепло, сыро, а высокая трава стояла вся в росе. Добсон привел их в тенистый яблоневый сад, тишину которого нарушало только жужжание ос и потрескивание ветвей, склонившихся под тяжестью спелых плодов. Они шагали по гниющим яблокам.
За садом простиралось поле, по которому бежала речка с низкими берегами. Церковь была окружена серебристыми березами, листья которых пожелтели, напоминая шелковые деревья[73]. Гарриет казалось, что не только церковь, но и всё вокруг: блестящая река и березы, окружавшие постройки рыже-золотистым туманом, – выглядело как Россия. Это место нельзя было назвать пугающим, но оно определенно было странным. «Далекий край», – подумала она, хотя и сама не знала, от чего он был далек. В этой стране, где бы они ни находились, они были вдали от дома.
Перейдя по мосту, они вышли на тропинку, ведущую к монастырю. Церковь и каменные флигели были окружены деревянными развалюхами, в которых жили миряне. К церкви шли четыре женщины, одетые в черное, с черными платками на головах. Они шли на некотором отдалении друг от друга. Первая женщина, худенькая и пожилая, с интересом уставилась на гостей. На ее смуглом, морщинистом, беззубом лице со следами страданий было написано заискивающее любопытство. Она кивнула им и зашла в церковь.
Гай остановился и нахмурился. Ему, очевидно, было неловко, но Добсон, не задерживаясь, прошел в тяжелые деревянные двери.
– Пойдем, дорогой, заглянем внутрь, – сказала Гарриет и повела его вслед за Добсоном. Однако ей удалось лишь мельком увидеть интерьер, освещенный свечами, и священника с поднятыми руками, который делал пассы над двумя монашками, распростертыми перед ним на полу, подобно облаченным в черное куколкам. Гай ахнул и стремительно вышел, грохнув дверью. Старушки вздрогнули, священник поднял взгляд; даже монашки на полу зашевелились.
Потрясенная Гарриет выбежала вслед за мужем. Прежде чем она успела его упрекнуть, он напустился на нее:
– Как ты могла зайти в это жуткое место, к этим шарлатанам?
Несколько минут спустя Добсон вышел с непринужденным видом, словно ничего не произошло, однако на обратном пути он был менее разговорчив.
Гарриет шагала молча, понимая, что сейчас Гай своим поведением мог настроить против себя всю власть Британской миссии. Гай тоже молчал – возможно, всё еще переживая увиденное в церкви.
