Гай тут же бросился защищать поэтов своего поколения. Одновременно он наливал Пинкроузу мадеру, но, будучи близорук, увлекся спором и не увидел, как жидкость перелилась через край, побежала по столу и залила гостю брюки. Тот раздраженно цыкнул. Горячо извиняясь, Гай принялся промокать брюки, но Пинкроуз снова цыкнул и отодвинулся.
Гарриет позвала Деспину. Та обожала заходить в комнату, когда там были гости, и так долго вытирала пол вокруг Пинкроуза, что тот в конце концов раздосадовано заметил:
– Если мы не поужинаем в ближайшее время, то опоздаем на концерт.
Ужин они проглотили второпях. Пинкроуз ел со смиренным видом.
Прибыв в оперу, они были поражены количеством слушателей. Все явились разряженными в пух и прах, женщины были décolleté[68] и обильно украшены драгоценностями. Гарриет почувствовала, что что-то здесь не так. Обычная румынская публика выглядела иначе. Здесь же были слишком высокие, слишком важного вида люди, и все они говорили по-немецки. Вестибюль был уставлен цветами.
При виде такой роскоши Пинкроуз восхищенно вздохнул.
– В последнее время
Гарриет заметила, что все остальные недоверчиво их разглядывали.
– Тебе не кажется, что мы одеты неуместно? – спросила она Гая. Тот только посмеялся. В самом деле, казалось, что окружающие поражены самим фактом их появления, а не их нарядами.
Пока они пробирались к своим креслам, кругом шептались и переглядывались. Наконец на сцену вышли музыканты, и все успокоились. Дойдя до своих мест, музыканты остановились, а дирижер повернулся к главной ложе, располагавшейся на уровне сцены. Публика, потеряв интерес к Принглам, тоже уставилась на ложу.
– Похоже, на спектакль прибудет король, – сказала Гарриет Пинкроузу. Тот довольно заерзал в кресле.
Дверь в глубине ложи открылась, и в темноте замелькали белые манишки. Публика зааплодировала. Прибывшие в ложу держались с расчетливой грацией монархов. Возглавлял их высокий мужчина, который подошел к перилам и замер. Принглы узнали в этой тяжеловесной, мрачной фигуре доктора Фабрициуса. Аплодисменты перешли в овацию. Одетая в золото женщина – возможно, его жена – по-королевски пошевелила пальцами. Фабрициус поклонился.
– Это же не может быть молодой король? – спросил Пинкроуз.
Гай объяснил ему, что это германский министр. Пинкроуз разочарованно открыл рот, после чего кивнул, готовый с достоинством принять любое испытание.
Пока в главной ложе рассаживались, противоположную заполнили офицеры из военной миссии, которых сопровождали несколько изысканно одетых женщин. Не в силах сдержать улыбку, Гарриет прошептала Пинкроузу:
– А вот и княгини, с которыми вы так хотели познакомиться.
Дирижер поднял палочку. Публика встала. Ожидая услышать румынский национальный гимн, Принглы и Пинкроуз последовали примеру окружающих. Через несколько мгновений они осознали, что стоят под звуки «Deutschland über alles». Гай тут же сел обратно; Гарриет, чуть помедлив, тоже уселась. Пинкроуз, очевидно смущенный их поведением, продолжал стоять. Когда закончился гимн, тут же заиграли «Horst Wessel».
Озадаченный Гай впервые открыл программку.
– Гизекинг[69], – прошипел он Гарриет.
Она поняла, что произошло. Близорукий Гай, кипя энтузиазмом, купил билеты, не глядя на афишу. Это был немецкий пропагандистский концерт.
Когда Пинкроуз сел, Гарриет принялась объяснять, что произошло, но он уже и сам обо всем догадался и остановил ее жестом.
– Раз уж мы здесь, – сказал он, – давайте наслаждаться музыкой.
Гарриет была благодарна Пинкроузу за такой подход и вполне разделяла его точку зрения, но Гай был невероятно расстроен. Он выслушал первую пьесу, скрестив руки и повесив голову, но, как только она закончилась, встал.
Пинкроуз раздраженно уставился на него.
– Это невозможно, – прошептал Гай. – Я пошел.
Гарриет была заворожена музыкой и прошептала Гаю: «Давай останемся», но он протиснулся мимо нее. Поняв, что должна уйти вместе с ним, она поднялась с кресла.
– Я не хочу оставаться тут один, – встревоженно сообщил Пинкроуз.
Пианист сидел неподвижно, дожидаясь, пока кончится суматоха. Окружающие, полудосадуя, полузабавляясь, наблюдали за тем, как эвакуируются три незваных англичанина.
Когда они оказались в вестибюле, Гай, изрядно вспотевший, извинился за то, что привел их сюда, а потом заставил уйти.
– Это было невыносимо, – объяснил он. – Я всё время думал о концлагерях.
Слишком разгневанный, чтобы что-то говорить, Пинкроуз повернулся и пошел прочь. Принглы двинулись за ним следом, но ему всю дорогу удавалось держаться на шаг впереди.
Когда Пинкроуза задержала вращающаяся дверь, Гай снова попытался извиниться, но тот поднял руку. Он уже достаточно пострадал и более не желал ничего слышать.
Поднимаясь в горы, поезд вез в себе тяжелый городской воздух. На этой неделе жара вернулась. Бухарест страдал от последних дней затянувшегося лета.
