Попытка сделать казино роскошным провалилась из-за присущей балканцам апатичности и суровости нависающих над ним скал. После заката воздух становился ледяным. Желтоватый свет ламп, освещавший сады, не в силах был развеять осеннюю мглу. Дорожки поблескивали от сырости.
Вестибюль пустовал. Та немногая жизнь, что еще теплилась здесь, была сосредоточена в главном зале, где использовали всего один стол. Игроки сосредоточенно молчали, освещенные низко подвешенными зелеными абажурами. Вокруг них держался полумрак.
Добсон занял свободное место. Гай встал позади него, наблюдая за игрой, в то время как Гарриет на цыпочках подошла к концу стола, где остановилась и принялась разглядывать лица, напряженно уставившиеся на рулетку. Какая странная коллекция, подумалось ей: игроки казались не более чем причудливыми выростами на своих стульях, наподобие диковинных грибов. У одного из мужчин, с неестественно широкими плечами, но при этом такого низкорослого, что он еле виднелся из-за стола, было широкое, бесформенное лицо, нездорово поблескивающее, подобно молочному желе. Рядом с ним сидела древняя старуха, иссохшая до состояния скелета, обморочно распялившая рот, словно уже умерла, не дождавшись помощи. Еще у одного мужчины была огромная голова, как будто он страдал от гигантизма. Повсюду виднелись лица, которые нельзя было назвать ни старыми, ни молодыми, но на всех была различима призрачная печать законсервированного упадка.
Гарриет казалось, что в этой комнате без окон, с искусственным освещением и днем и ночью, побледневшие от недостатка солнца люди существовали отдельно от всего внешнего мира; они ничего не знали о войнах, сменах правительства и угрозах вторжения; подобно закуклившимся насекомым, они не знали даже, что этот внешний мир вообще существует. Они не узнали бы и о приходе Судного дня. Для них все чудеса жизни сводились к маленькому шарику, катавшемуся в деревянной миске.
Шарик упал в канавку. По собравшимся пронеслось легкое трепетание, подобное вздоху. До этого момента игроки были так неподвижны, что Гарриет тоже стала ощущать: какие бы беды ни творились снаружи, здесь это не имело никакого значения.
Крупье лопаткой отодвинул фишки. Никто не улыбался и никак не выказывал своего беспокойства или удовольствия, но, когда один из игроков, делая ставку, случайно задел фишку соседа, между ними тут же вспыхнула свара, короткая и бурная, напоминавшая ссору сумасшедших.
Шарик вновь понесся по кругу. Гарриет подошла еще ближе, и сидевший перед ней мужчина оглянулся, недовольный ее близостью. Она на цыпочках отошла.
Дойдя до противоположного конца стола, она поглядела на Добсона и увидела, что Гая рядом с ним нет. Он нашел себе собеседников в темной пустоте, простиравшейся за пределами стола. Подойдя поближе, она увидела рядом с ним Инчкейпа и Пинкроуза. Гай, как обычно, был полон воодушевления, но говорил вполголоса, а Инчкейп слушал его, склонив голову, засунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках. Пинкроуз стоял в шаге от них и наблюдал за Гаем с таким видом, что Гарриет стало ясно: концерт Гизекинга будет забыт еще не скоро. Инчкейп поднял взгляд.
– Так вот вы где! – воскликнул он. – Пойдемте выпьем.
Он двинулся прочь и спросил Гарриет, когда она поравнялась с ним:
– Вы хорошо отдохнули?
– Очень хорошо. А вы?
– Не будем об этом. – Он понизил голос. – Я всегда не выносил этого старикана.
– Так зачем вы пригласили его в Румынию?
– А кто бы еще приехал в такое время? Какое впечатление он на вас произвел?
– Сложно сказать. – Гарриет ушла от ответа, вместо этого задав встречный вопрос: – Почему, интересно, он с таким подозрением относится к бедному Гаю?
Инчкейп раздраженно фыркнул:
– Он бы и Агнца Божьего заподозрил во всех грехах!
Когда они пришли в просторный, мрачный и скупо обставленный бар, где не было никого, кроме бармена, Инчкейп сообщил, что проиграл пять тысяч леев.
– Это был мой предел, – сообщил он. – А вот Пинкроуз! Мне не удалось уговорить этого старого скрягу расстаться ни с одним леем.
Он повернулся к Пинкроузу:
– Старый вы скряга, так?
Он толкнул его в плечо и повторил: «Так?» – с выражением насмешливого отвращения на лице, словно говорил с женой, которой стыдился.
Пинкроуз сидел, плотно сжав колени, плотно составив ступни и аккуратно сложив бледные ручки на животе. Подтрунивание Инчкейпа он, очевидно, воспринял как выражение приязни – и, возможно, справедливо.
В баре было холодно. Окна весь день простояли открытыми, и через них в помещение проникал сырой ледяной воздух. Пинкроуз начал ерзать. Он с несчастным видом поправил свои шарфы, но не успел ничего сказать, поскольку к ним подошел официант.
– Я полагаю, нам надо выпить горячей țuică, – с покровительственным видом объявил Инчкейп. – Отметим наступление зимы. Лично я люблю спячку. Планирую следующие шесть месяцев посвятить Генри Джеймсу.
Țuică подали в маленьких чайничках. Ее подогрели с сахаром и горошинами черного перца, и напиток утратил свою насыщенность и стал обманчиво мягким. Когда один из чайников поставили перед Пинкроузом, тот нахмурился и отодвинулся:
