— Чего хочет он и чего хочешь ты, я не знаю, — вспылил я. — И вообще беседуйте себе на здоровье, — я резко шагнул к двери, но Лена остановила меня:
— Ну чего ты шумишь? Не уходи…
— А какого черта ему здесь нужно? Тоже мне — гарнизонный Моца́рт!
— Вот именно, я хотел продолжить наш разговор о музыке.
— Леня, я прошу тебя, не уходи, — ласково остановила меня Лена.
Уходить, естественно, было не в моих интересах… С нескрываемой злобой двинул я табуретку и, отвернувшись от собеседников, сел к окну. Юрка заговорил о музыкальных переложениях стихов Блока. Но Лена, не дав ему закончить мысль, сказала, что на сей счет она остается при своем мнении.
— Во-первых, — продолжала она, — стихи Блока настолько сами по себе музыкальны, что изменять их мелодику — значит выворачивать Блока наизнанку, а во-вторых, его поэтический образ слишком отвлеченный, почти неосязаемый. Между тем основу романса, как правило, составляет сюжетный стих… Вот, например, стих Пушкина — музыкален, но не романсов, — и Лена стала читать пушкинские стихи, которые, по ее мнению, не могли войти в романсовый репертуар, хотя, может быть, они и положены на музыку.
Я слушал ее отповедь и ликовал!.. Еще по вчерашнему дню я понял, что значит для нее Пушкин. И вот сейчас мне на помощь пришел сам Александр Сергеевич! Лена говорила о нем, читала его стихи, и мне казалось, будто она рассказывает что-то о себе, поверяет свой мир чувств. Едва Подкидов открывал рот, чтобы возразить Лене, она обрушивалась на него Пушкиным. Я не без злорадства наблюдал эту почти одностороннюю беседу и ожидал скорой капитуляции нарушителя нашего покоя. Насупившись, сидел я у окна и делал вид, что не обращаю на них ни малейшего внимания. Но постепенно обида все больше и больше охватывала меня, и я уходил в свои горестные мысли. Для меня самым обидным было даже не вторжение Подкидова, а то, как вела себя с ним Лена… «Чего она разглагольствует с ним? Ведь этот треп может продолжаться до бесконечности… А она, вместо того чтобы дать ему понять, что он мешает нам, философствует, будто заинтересована в этой беседе…»
Боковым зрением наблюдая сейчас Подкидова, я невольно вспомнил нашего сокурсника Володьку Карасева и его конечно же заведомо утрированные рассуждения о музыкантах и их успехах у женщин. «Вот посмотришь, — говорил он мне однажды, — и человек вроде ничего особенного из себя не представляет, и выглядит заморышем, и пары слов связать не может. А сел за пианино, ударил по клавишам, и уже все внимание к нему, и уже женщины смотрят на него как на чародея… И все из-за чепухи какой-то: подумаешь, тоже мне чародей! — сидит себе и шлепает двумя пятернями по клавишам. Му-зи-ци-ру-ет! Будто бы он отрешенный какой-то, словно ему провидение открылось. Тоже мне — волшебник…» У Володьки, наверное, был какой-нибудь «музыкальный» конфликт, оттого он так и обрушивался на «лабухов». Я обычно смеялся над ним, но сейчас его рассуждения были мне очень близки. Я даже не хотел считаться с явной несправедливостью такого суждения по отношению к Юрке, потому что парень он был умный, развитой, интересный в разговоре. А своим атлетическим, вернее, тяжелоатлетическим сложением меньше всего походил на заморыша. Да и музыкантом он был вполне приличным, даже сам немного писал. Но все эти качества Подкидова отметались мною и в счет не шли. Сейчас он был для меня воплощением того соблазнителя-музыканта, о котором говорил Володька Карасев. Он представлялся мне каким-то мифическим Орфеем, завораживающим своей чудесной — нет, не чудесной, а колдовской музыкой всё и всех…
Но самым ужасным в данной ситуации было то, что по Юркиному настроению можно было понять, что устроился он всерьез и надолго, что беседа вполне устраивает его и уходить он не собирается. Причем, поскольку я не принимал участия в разговоре, он словно забыл обо мне. Однако по тону Лениных возражений я догадывался, что Юркины акции мало-помалу падают, — видимо, он стал утомлять Лену…
А дальше все решил случай.
За нашей дверью послышались шаркающие шаги, и в комнату кто-то робко постучал. Я подумал, что это Макс пришел выпроводить от нас Подкидова, и, поднявшись с табуретки, сказал: «Войдите!» Дверь открылась… Я остолбенел, Юрка запнулся на полуслове, а Лена разразилась громким смехом. На пороге стояло какое-то фантастическое существо — нечто среднее между Дедом Морозом и Снежной бабой, отдаленно напоминающее Олежку Петрова.
— А где… все? — с расстановкой выговорило наконец существо: каждый звук произносился с большим внутренним усилием и сопровождался сильной подачей корпуса вперед. При слове «все» с шапки существа свалился большой снежный ком.
