И тут же гулким эхом этому иерихонскому рефрену отозвались другие слова Тагора — те, что Лена произнесла сегодня по пути в «поплавок».
— У тебя в жизни много было счастливых встреч? — спросила она.
— Встречи, встречи… У меня, наверное, больше было прощаний, — ответил я, не замечая в своих словах той логической ошибки, которую допустил однажды в стихотворении, обращенном к Наташе Симоновой.
— Верно заметил старик Тагор, что от всех счастливых встреч с годами остаются в наших сердцах щепотки горького пепла, — тихо, словно сама себе, произнесла Лена.
Теперь эта тихая фраза отозвалась во мне громовым раскатом иерихонской трубы: я понял, почему радость нашей чудесной арбатской сказки исподволь приглушалась горьковатым тагоровским рефреном — «я не хочу умирать в этом прекрасном и чудном мире».
Все перевернулось вверх дном. Еще пару часов назад, в электричке, я размышлял о преодолении каких-то таинственных обстоятельств, которые якобы могут быть нам помехой. Обстоятельства эти были для меня голой абстракцией. Теперь они обрели свою страшную осязаемость. И я растерялся… И дело было не в том, что в грязи этих обстоятельств померк ослепительный ореол «Восемнадцатого века», ореол радужных отвлеченных фантазий, — ошеломляющая реальность еще сильнее обострила мое чувство. Но я не знал, что сейчас преобладало в нем — любовь или сострадание?.. Обида, терпкая и неотмщенная обида целиком поглотила меня. Ясно было одно: я не оставлю Лену в беде. Но становилось до нестерпимости больно оттого, что я не имею возможности воздать по заслугам обидчику, а ведь это была теперь моя личная обида. Нет, не то — это наша общая обида, наше общее унижение.
Я чувствовал, что нужно, не теряя ни секунды, ободрить и поддержать Лену. Но чем и как? Наговорить пустых утешений и заверений было бы просто-напросто фальшью. А быть сейчас, после того, что я узнал, не только фальшивым, но даже неискренним с Леной — значило сделать шаг в сторону тех, кто обманывал и оскорблял ее… Я молчал, хоть и понимал, что нужно поскорее разрушить эту молчаливую тревогу, потому что не перемирие необходимо нам, а прочный мир. Ведь я очень любил Лену, любил еще сильнее, чем вчера и позавчера… И только горьковатый терпкий привкус, похожий на тот тагоровский рефрен, примешался к моим прежним восторженным впечатлениям. Словно спала бутафорская романтическая завеса XVIII века и суровая реальность века XX открылась за окнами великолепного фасада старинного особняка, перестроенного под коммунальные квартиры…
— Еще пива или будете расплачиваться? — спросил подошедший официант.
— Еще полдюжины, — пробуждаясь от мучительной ностальгии по прежней Лене, ответил я и взглянул на нее.
— Ну что? Видишь, чем обернулась твоя обожаемая субтильность? — как-то холодно и отчужденно проговорила Лена. — Я ведь предупреждала, что не стоит воспаряться к облакам… Нам и так было хорошо, без наших родословных. А теперь все скомкано.
— Лена, я сказал тебе то, что готов повторить и сейчас. Я дал слово, и никакие обстоятельства не остановят меня.
— А, слово, слово… Вот именно что ты дал себе слово. Благородная повинность! К чему это? Ты говоришь сейчас это сгоряча или из милости. Тебе самому будет тяжело и обидно от того, что ты знаешь… Если бы мы решили сойтись серьезно, ты не должен был знать всех этих унизительных подробностей.
— А зачем ты все это рассказала? — невольно вырвалось у меня.
— А-а, вот и все! Вот и попался! — вскрикнула Лена. — Я же знаю, Ленечка, ты никогда не сможешь принять меня во всей этой грязи. Ты — чистый.
— Ну, знаешь, — психанул я, — это уже называется удар под дых. «Чистый» звучит как упрек. Я сказал тебе то, что должен был сказать, то, что чувствовал. А ловчить и изворачиваться мне нечего. И если хочешь…
— Ленечка, извини. Я не то сказала. Я просто не хочу, чтобы ты жертвовал чем-нибудь ради меня. Ты ведь меня не знаешь…
— Ну, хватит, — резко оборвал я, услышав ее последние слова и испугавшись, как бы она не сказала еще чего-нибудь такого. — Знаешь, не знаешь… Хватит на сегодня! А то получается, что «сгоряча», — передразнил я ее слово, — мы говорим то, чего не следовало бы… Остыть, видно, нужно. И еще — не думай, пожалуйста, что я из тех жалостливых, которые из сострадания вешают себе на шею ярмо.
— Ну все, все! Засрамил, — лучисто улыбнувшись, сказала Лена. — Не будем загадывать. Будь что будет.
Я, насупившись, молчал. Такой финал разговора вовсе не устраивал меня. Я хотел определенности и полной уверенности в том, что решение принято.
— Ленечка, ну перестань. Забудь все, что было сказано. Пускай этого разговора не было… Ладно?
— Пойдем. Ноги моей больше не будет в этом поганом «поплавке». Чтоб он сгорел со всеми этими разговорами…
