…И опять вспомнилась Москва — шумная дискуссия, возникшая поначалу в рамках Общества охраны памятников, а затем выплеснувшаяся на страницы газет по поводу перешедшего уже на поточный метод «гробокопательства», и законодательные контрмеры, принятые в отношении осквернителей могил. Именно в те годы антрополог Герасимов буквально с маниакальной настойчивостью принялся ворошить останки исторических деятелей прошлого — Улугбека, Ярослава Мудрого, Андрея Боголюбского, Ивана Грозного, адмирала Ушакова… Вошедши в творческий раж, он занес руку над могилой Пушкина, намереваясь разобрать по косточкам священную память России, чтобы положительно ответить на вопрос, какой из прижизненных портретов великого русского поэта более соответствует оригиналу. После бурных и единодушных протестов общественности этот кощунственный прожект был задушен в зародыше, а заодно поставлена под сомнение достоверность сконструированного облика Грозного царя. Кстати, повод к этому подал сам ваятель, писавший в «Огоньке» о том, как трудно было ему в ворохе костей отобрать царские. На это историки резонно заметили, что, увы, не он первый был гробокопателем, что за истекшие века не раз и не два с разными целями вскрывалось погребение Ивана Грозного, что особенно преуспело здесь осатаневшее от грабежей и мародерства Наполеоново воинство, тщетно искавшее в гробнице по-иночески погребенного Ивана царские драгоценности и буквально перепахавшее, смешав грех со Спасом, все подземелье Архангельского собора. Этим, как предполагали ученые, вероятно, и объясняются обнаруженные в гробнице маститым гробокопателем некие «излишки», а также явно не соответствующая возрасту Ивана «челюсть, — как писал сам знающий свое дело профессор, — восемнадцатилетнего юноши». Антрополог объяснил все это аномалией, патологией и породил на свет еще одну тайну из жизни Грозного. Однако, несмотря на возникшие в работе трудности, герасимовское изваяние удивительно походило на широко известные портреты Ивана IV работы Васнецова и Антокольского, а также образ, созданный в кино актером Черкасовым. Сходство это было записано в актив гробокопателю, а художник, скульптор и актер великодушно обласканы за то, что сумели интуитивно предвосхитить открытие профессора Герасимова…
Протесты общественности, доводы ученых и законодательные меры несколько поостудили пыл профессионального могильщика. Как откровение цитировалась тогда надпись на надгробной плите, установленной над могилой Шекспира: «Дорогой друг, во имя Иисуса, не извлекай праха погребенного здесь. Да благословен будет тот, кто не тронет этих камней, и да проклят тот, кто потревожит мои кости».
И тут же пришло на память другое — как сумели воспользоваться этой, от века существующей гуманной непреложной истиной хитроумные делопуты из Госинспекции, когда Общество охраны памятников поставило вопрос о переносе из бывшей церкви Рождества Богородицы Симонова монастыря, в которой разместился один из участков кузнечного цеха завода «Динамо», праха русских национальных героев Александра Пересвета и Андрея Осляби, первыми вышедших навстречу Орде на Куликовом поле… Нам ответили, что негоже тревожить прах доблестных воинов… И по сей день вздрагивают их бренные кости в подземном церковном склепе, над которым глухо и ритмично ухает многотонный механический молот.
Все это вспомнилось мне, когда мы с Зоей уходили прочь от окруженного экскурсантами саркофага Ильи Муромца. И может, я ушел бы из пещер окончательно раздосадованным, если бы не случай…
Мы стояли у решетчатой двери пещерной церкви и пытались разобрать надпись на иконе, изображавшей седобородого старца с добрым лицом и проникновенными умными глазами. Во всем его облике было так мало византийской иконописной суровости, что мы решили прочесть надпись на свитке, который он держал в руке, надеясь угадать по ней, кто же этот добрый старик.
— «Се обещаю вам, браты и отцы, — по слогам читала Зоя славянскую вязь, — яко еще и телом…»
— «…отхожу от вас, но духом…» — продолжал я. — Дальше никак не пойму.
— Я тоже что-то не разберу.
Мы стояли и гадали, кто бы это мог быть.
— Типично славянский склад, — обмолвилась Зоя.
— Да, очень русское лицо, — согласился я.
И тут мы заметили невдалеке седого бородатого старика в черной подпоясанной рясе, который, шепча что-то себе под нос, крестился на церковь и клал поклоны.
— Простите, вы не подскажете, кто это изображен на иконе? — спросил я.
— Один из основателей Лавры — преподобный Феодосии Печерский, — глуховатым голосом ответил старик.
— Он и похоронен здесь?
— Нет, — сердито взглянул на нас черноризец, — святые мощи преподобного Феодосия поначалу почивали в пещере, а потом были перенесены в великую церковь Успения. А ныне Господь ведает, где они… Увидел нынче, что сталось с храмом, аж сердце зашлось. Такое великолепие порушить…
— Немцы в войну взорвали, — робко заметила Зоя.
— Говорят… А вот где святые мощи, одному Богу известно, — сокрушенно развел руками старик.
— Может, их перенесли обратно в пещеры? — предположила Зоя.
