Разгуляй полностью

Однако прерву покамест наше поистине фантастическое путешествие, потому что сейчас — речь о другом. Когда-нибудь я еще вернусь к этой не совсем обычной экскурсии, в которой перед нами словно бы разверзлось время и ожили в своих повседневных делах и заботах наши далекие полулегендарные предки… Но могу с полной определенностью сказать, сколько — час, два, три — водил нас таинственный Вергилий узкими лабиринтами древней русской истории, и не знаю даже, каким образом, в конце концов очутились мы в наземной застекленной галерее, вся огромная внутренняя стена которой изображала апокалипсическое действо Страшного суда. Здесь мы расстались с бывшим лаврским библиотекарем.

А после Страшного суда мы снова вышли в звонкий солнечный день. И так пронзительно сияло небо, так празднично смотрелись подрумяненные строения и церквушки, так игриво перекликались с солнцем золотые купола, что все это — вместе с говорливой многолюдностью экскурсантов и буйным кипением зелени — словно разом выплескивало наружу всю несравненную радость жизни.

Я пытался удержать в себе прежний настрой — и не мог. Мне хотелось балаганить, резвиться, шутить… Но рядом шла Зоя, и мы, в общем-то, были едва знакомы. Поэтому волей-неволей приходилось сдерживать свой пыл. Мы побродили по Лавре, постояли у руин Успенского собора, полюбовались Киевом со смотровой площадки и направились в Музей украинского искусства на выставку Катерины Билокур.

— Старика надо было бы сюда пригласить, — сказала Зоя, когда мы входили в просторный осовремененный вестибюль бывшей трапезной.

— Здесь он не смотрелся бы так живописно, как там, в подземелье, — засмеялся я в ответ.

— И все-таки очень хорошо, что мы его встретили, — прижав палец к губам, заметила Зоя.

— Еще бы! — бравировал я. — «Преданье старины глубокой», живой экспонат… — я вдруг осекся, поймав себя на том, что сам расшипелся на экскурсовода, назвавшего Илью Муромца экспонатом.

Но Зоя, словно понимая мое смущение от неудачной шутки, с какой-то удивительной рассудительностью сгладила мою неловкость:

— Не надо над ним смеяться, он ведь помог нам… Он, наверное, много знает… и многое пережил. — Она ласково и светло посмотрела на меня.

— Да уж, я думаю… А вообще — мудреный старик. То со святым наивом вещает о чудесах, а то вдруг стрельнет Клюевым или Ключевским.

— А как вы думаете, он сам верит в эти чудеса?

— Он их исповедует и проповедует. Он живет по иным законам — не логическим, а метафизическим. Поэтому не всякая очевидность является для него истиной.

— Но ведь он понимает, например, что не мог же на самом деле человек чудесным образом перенестись из плена обратно в монастырь.

— Это уже другое — это элемент условности жанра жития. Вот ведь, допустим, читаете вы роман или смотрите художественный фильм. Вы ведь заранее знаете, что все это придумано, что на самом деле этого не было или было не совсем так. Но вы ведь верите в условную достоверность происходящего…

— Но художественное произведение хотя бы стремится к правдоподобию.

— Хорошо, а возьмите сказку или фантастику.

— Ну, конечно, я понимаю… Но я хочу сказать, что для современного человека все это звучит несколько наивно.

— Разумеется. И искусство, и религия, как формы общественного сознания, определяются конкретно-историческими условиями времени. Жития отражают сознание человека конкретной эпохи. Старик верно подметил, что для жития важно сформулировать нравственный идеал. А жизненные несоответствия воспринимаются как условность жанра. Кроме того, они создают определенный фантастический колорит, действуют на воображение.

— Смотрите, как все это интересно. А я вот никогда не интересовалась религией, — вздохнула Зоя.

— Конечно, интересно. А для того времени это было просто жизненной необходимостью. Ведь православие явилось фундаментом, цементирующим началом для централизации русского государства — этаким, образно говоря, внушительным знаменателем, над жесткой чертой непререкаемых догм которого выстроились в числителе слагаемые разрозненных русских княжеств…

«Эка закрутил, — внутренне усмехнувшись своей высокопарности, подумал я. — Видно, лекция старика не прошла даром».

— Ну а кроме того, утверждение православия выводило Русь из состояния изоляционизма, расширяло международные контакты, — уже как бы между прочим заметил я.

— А мое внимание привлекла чисто гуманистическая сторона. Мне кажется, что какие-то примеры могли бы быть полезными и сегодня.