Как только завершились наши мушкетерские междоусобицы, я поспешил к Миле, а коварный Петька-Арамис самым беззастенчивым образом переключился на Люсю. И хотя он, конечно, не догадывался о главной причине нашей победы над другими мушкетерами, но все равно перенести такое волокитство я не мог. Я метался между Золушкой и Герцогиней, терзаясь своим мучительным вопросом, кого же из них я люблю больше, и в то же время по-детски неуклюже стараясь скрыть эти терзания, тем самым с головой выдавая себя. Но тут на меня обозлился Арамис, да и Атос был на его стороне, не понимая, чего я все время прикалываюсь к Герцогине, если у меня уже есть Золушка. Дело едва не дошло до шпаг: я уже щелкнул настоящими (папиными — кавалерийскими!) шпорами и встал в боевую позицию, но Герцогиня остудила наши страсти и примирила нас. Мила, конечно, догадалась о подлинной причине этой выходящей за рамки маскарада коллизии, и меня спасло только то, что, возвращаясь из Дома пионеров, сначала все вместе мы проводили в Доброслободский переулок Люсю, потом по домам разошлись ребята, а уж к Миле в Токмаков мы брели вдвоем, и я сумел рассеять ее подозрения.
Однако на этом маскараде чаши весов моей раздвоенности резко пошатнулись. Теперь мое чувство было разогрето ревностью, и день ото дня оно распалялось все сильнее и сильнее, хотя отношения с Люсей складывались на редкость благополучно. Петька-Арамис очень скоро понял, в чем дело, и отказался от своих притязаний. (Правда, уже потом, гораздо позже, ему все-таки пришлось сыграть роковую роль в наших отношениях с Люсей.) Но и помимо Петьки чуть ли не на каждом шагу мерещились мне коварные соперники, от которых я стремился спасти нашу — редкий случай! — взаимную любовь. Вот оттого и была она исполнена самого высокого накала и постоянно балансировала между платонизмом рыцарской куртуазности и надрывностью жестокого романса. Это всеиспепеляющее чувство вдруг ослепительно вспыхнуло в трепетных отсветах моей нежной, возвышенной и затаенной любви к Миле Мирандо.
Если бы знала мама, какие муки испытывал я теперь во время ее «безотносительных» разговоров с кем-нибудь из знакомых о случайно встретившейся ей где-то голубоглазой белокурой девочке. Я вскипал от обиды за направленные против Милы мамины белокурые восторги. Но тут же перед моими глазами в радужном ореоле возникал неповторимый золотокудрый образ примы нашей театральной студии…
Увы, он счастия не ищет
И не от счастия бежит!
В таком же тревожном состоянии душевной раздвоенности находился я много лет спустя вдали от дома и от маминых предубежденных, часто потом менявшихся пристрастий, вдали от терпкого ощущения впервые в жизни осознанной влюбленности. Я невольно вспомнил наивные опасения мамы и ту борьбу первых в моей жизни увлечений, таких острых и таких непримиримых именно от пробудившегося невзначай чувства. Впрочем, это ощущение, словно затянувшееся детство, неотступно следует за мной вот уже много-много лет.
Я испытывал его и сейчас, когда тревожные синие сумерки, незаметно подобравшись, придали какую-то особую взволнованность нашему разговору. А может, и сумерки здесь были ни при чем, а просто весь сегодняшний день, преисполненный случайностей и неожиданностей, переполненный впечатлениями и поэтому чуть утомивший нас, настроил на эту тональность. Не знаю отчего, но очень уж тревожно стало на душе. А тут еще эти блоковские истории.
А началось все с алого-алого, фантастически разлившегося по небу заката. Невольно вспомнилось:
И пошел Блок… И я по инерции стал читать и комментировать его стихи, и конечно же увлекся, и конечно же вместе с Блоком пришли таинственные и милые спутники его жизни — Андрей Белый, Волохова, Веригина, Дельмас. Я рассказывал о том, во что «под знаком вечности» переплавилась жизнь поэта. Зоя внимательно слушала, ничего не переспрашивая и не уточняя, хотя мой рассказ во многом был для нее откровением — она почти ничего не знала о Блоке. Но она словно нутром понимала то, о чем шла речь. Я чувствовал это и по ее обостренному вниманию, и по тем незаметным внешне, но угадываемым в душе движениям, которые вместе с моими перепадами мысли преодолевали логические скачки повествования — с отходом от главного в сторону пояснения каких-нибудь частностей.
Резкий телефонный звонок прервал мою речь.
— Алло, — со злобой крикнул я в трубку. — Салютик! — уже совсем другим тоном заговорил я, услышав знакомый голос, и испуганно взглянул на Зою.
— Я сейчас приду, — сказала она и дипломатично вышла из комнаты.
