Не успел я положить трубку, как в комнату вошла Зоя. Вид у нее был встревоженный.
— Мне сказали, что нужно уходить.
— Кто сказал? Почему?
— Дежурная сказала, что скоро одиннадцать и пора уходить.
— А-а, чепуха какая-то. Сейчас все отрегулирую. Ох уж эти блюстители нравственности! — сказал я и вышел из комнаты.
Горничная оказалась женщиной суровой и несговорчивой. Все мои доводы разрушались ее бесстрастной, но категорической формулой: после одиннадцати гостям находиться в гостинице не положено. Обменявшись с ней не очень любезными репликами, я ни с чем вернулся в свой номер и попытался возобновить прерванный разговор. Однако то настроение, которое словно нерв нашей беседы пульсировало в каждом слове, в любой недоговоренности, вдруг исчезло куда-то. Разговор утомлял, и мы решили выйти на улицу.
Крещатик затихал и казался теперь слишком просторным и громоздким. Мы направились к Владимирскому спуску и вошли в сказочный мир теней… Редкие фонари уютно попрятались в дремучие кроны вековых деревьев, которые, будто богатырская застава, сошлись, тесно сгрудившись и обнявшись, на этом овеянном легендами древнем холме. Мягкий голубой свет фонарей едва-едва, словно нехотя, дремотно просачивается сквозь листву на извилистые тропинки парка, скорее напоминающего дремучий бор, покрывший крутые берега. А по ним, по этим прибрежным кручам, играючи кудрявыми кронами, посвистывая в густых зарослях кустарника, привольно гуляют буйные днепровские ветры. Набежит ветерок — и затрепещет листва в серебристых отсветах, и побегут по тропинкам причудливые теневые узоры. А ветер расходится, набирает силу, взмывает ввысь — и распахивают тогда свои объятия могучие исполины, открывая взору мириады ярко сияющих на бархате южного неба звезд, горстями рассыпанных вокруг струящего теплый свет полного лунного диска… Ни единого залетного облачка, ни затуманенных далей: ясная-ясная, ласкающая и чарующая своей девственной первозданностью неоглядная днепровская ночь.
Блуждая в этом сказочном мире, мы подошли к беседке, что приютилась над самым обрывом. Внизу широко и привольно, под стать просторам далекого и недосягаемого неба, распластался полноводный Днепр — такой же величавый и такой же чарующий, как и бегущие по его зыби отражения ярко горящих звезд. Ближнего берега не видно — его крутизна кудрявится и вскипает буйной зеленью. А в центре холма на квадратной площадке, вырванной из ночи светом прожекторов, твердо и спокойно стоит, опершись на крест, великий, или, как его называли прежде, равноапостольный, князь Владимир. Изваяние это тоже под стать и великому городу, и привольной реке, и буйной зелени, и величавому небу — то же спокойствие и величие, та же буйность и твердость. Пристально смотрит вдаль князь Владимир, будто видит со своего холма из Заднепровья всю Землю Русскую — от Беломорья, что ошую, и до неведомых границ маньчжурских, что одесную… А у ног его, как и тысячу лет назад, широко распластался привольный и величавый Днепр.
Мы стояли у днепровской кручи и вслушивались в певучую тишину старого парка. Внизу серебрился Днепр, а впереди сказочным чудом — каким-то неведомым Китежем — расстилался залитый электрическими огнями ночной Киев… Сказочный Китеж пришел в голову главным образом по созвучию с Киевом, но мы начали фантазировать про омуты и лесные чащобы, про ведьм, леших и всякую подобную нечисть.
— А вон на те плешины по ночам, наверное, вылезают русалки, — показал я на желтые днепровские отмели.
— А что такое «плешины»? — переспросила Зоя.
