Потом мы не спеша брели по холмам, останавливались, чтобы полюбоваться городом, в алых лучах заката, окрасившего горизонт, и снова шли. Нам ни о чем не хотелось говорить, мы просто любовались красотой… У заброшенной церкви было выломано окно. Мы подошли и заглянули внутрь: сыростью и запустением повеяла на нас зияющая пустота поруганного и преданного забвению храма. А вокруг тишина — и такой пылающий закат. Но мы смотрим не на церковь и не на разлившееся по небу марево — мы глядим в глаза друг другу. И губы наши тянутся навстречу. Но странно, я не чувствую поцелуя, он кажется мне каким-то ненастоящим, будто целуемся не мы, а целую я… Потом мы прошли в ботанический сад и еще долго бродили там по пустынным дорожкам. Смеркалось, но нам было хорошо и не хотелось расставаться. Наконец мы вышли в город и, подхваченные людским потоком, встрепенулись и опять заговорили. Однако настроение, навеянное путешествием, все еще не хотело покидать нас, как не хотел гаснуть этот фантастически алый закат… А вокруг шли люди. Начинался тот час, когда весь Киев выходит на улицы и сплошными потоками движется на Крещатик. Мы взяли такси и поехали в гостиницу.
И вот мы снова над обрывом. Только теперь внизу серебрится Днепр, а дальше — огни, огни, огни — ночное сияние великого города… Зоя, как мне показалось, нервно обеими руками откинула назад тяжелые, ниспадающие на плечи волосы, потом поднесла палец ко рту — видимо, хотела что-то сказать, но промолчала.
— Ты что, Зоенька?
Она не ответила, только подняла на меня свои зеленоватые глаза. Они смотрели тревожно и взволнованно и почему-то часто-часто моргали. Я осторожно взял ее за плечи и поцеловал. Выражение ее глаз не изменилось, они будто спрашивали: зачем?.. Может, они говорили что-то другое, но я читал в них то, что у самого не выходило из головы: зачем? для чего все это?
В немом оцепенении стояли мы у самого склона. Зоя, съежившись, держала руки в карманах пальто, лицо ее было непроницаемо сосредоточенным. Но вот в глазах мелькнуло иное выражение, руки поползли вверх, она обняла меня. Я потянулся к ее губам, но они по-прежнему остались безучастными.
«Может, она нецелованная?» — подумал я.
Озноб пробежал по Зоиной спине.
— Ты не озябла? — переспросил я.
— Нет… Мне как-то ново и непонятно, — прошептала она.
Я высвободился из ее рук и распахнул полы пиджака, чтобы прикрыть Зою. Она прижалась, обхватив одной рукой спину под пиджаком, а другой провела по моему лицу и, задержав ее на бороде, прошептала:
— Колючий…
И снова стала водить рукой по лицу. Она осторожно трогала уши, нос, ее нежные пальцы коснулись усов, губ, замерли у рта. Я снял очки, и она провела рукой по глазам, а потом, прикрыв их ладонью, поцеловала в губы. Не в силах больше сдерживать себя, я подхватил Зою на руки и, судорожно стиснув, опустился на скамейку. Зоя вся изогнулась, напряглась — и мы как-то очень неудобно съехали во всю длину скамейки. Это была нужная встряска. Я поднялся и осторожно взял ее за плечи.
— Не надо здесь… — сказал я как можно ласковей.
Зоя молчала. Я присел рядом и, проведя рукой по ее голове, поцеловал в затылок. Согнувшись и закрыв лицо руками, она сидела и не шевелилась.
— Пойдем, — сказал я, и она встала.
Прижавшись друг к другу, шли мы назад Владимирским спуском. Мутноватый свет фонарей расползся в густой листве, словно растворился в ней. Серебристый Днепр подернулся белесым туманом. Занимался рассвет. Зоя сильно дрожала — даже зубы ее стучали от озноба, когда мы изредка обменивались немногословными фразами. Мы брели совершенно пустынным городом. Лишь однажды мимо нас протарахтел милицейский мотоцикл, и блюстители порядка, пристально посмотрев и не найдя криминала в нашей тихой одинокой прогулке, покатили дальше. У подъезда Зонного дома мы остановились, нужно было прощаться. Честно говоря, я устал за этот день. Думаю, что Зоино состояние было гораздо сложнее… Но что я мог сказать ей сейчас? Я сам едва ли отдавал отчет в том, что происходит.
— Как же теперь все будет? — вдруг словно выдавила из себя она.
— Все будет отлично, — ответил я первое, что пришло в голову, и спросил: — А тебе хорошо было сегодня?
— Очень… Только немного страшно. Но я верю, что это пройдет.
— А почему тебе страшно? — не унимался я, воспринимая отупевшим сознанием лишь то, что у самого вертелось в голове. И, желая утвердить Зою в самом добропорядочном отношении, стал успокаивать ее. Причем под впечатлением всего дня я и сам почти верил в то, что говорил.
