– Ты зол, Нита Кван, и голова твоя распухла от слез. В пути, когда закуришь трубку во тьме у костра, подумай-ка вот о чем: стоит ли жизни всех жизнь одного человека? Или о другом: с Ота Кваном не будет нас, и мы не сможем сделать выбор за него. Если он сыграет ту роль, которую мы ему предписали, то вернется целым и невредимым, а мы извинимся и расскажем, как его использовали.
– Но он ее не сыграет. Он выберет Шипа. По собственной воле. – Синий Нож посмотрела Нита Квану в глаза. – Ступай к Моган и моли за нас. Давеча Шип послал разных тварей – каких-то птиц, или летучих мышей, или мотыльков – убивать людей к югу от Кан-да-га. Он на этом не остановится.
Нита Кван отбыл на следующее утро после страстной любви с женой и слезного прощания.
– Может быть, меня тоже приносят в жертву, как Ота Квана? – спросил он у нее. – Узнаешь ли ты об этом? Скажешь ли мне?
Она прильнула к нему, коснулась грудями, лизнула в нос.
– Я могу чего-то не знать, но то, что знаю, всегда скажу. Все матроны – ведьмы. Они меня не любят. – Она лизнула его снова. – То, как они поступили с Ота Кваном… Любимый, я сожалею, но он сам напросился. Слишком много о себе возомнил. Ему хотелось быть полководцем – он так и заявил. На тебя он не похож. Ты породнился с нами, а он остался южанином, который прикидывается сэссагом.
Нита Кван удовлетворился этим утешением и решил не ругаться с женой перед разлукой.
Он взял с собой только Та-се-хо, который знал дорогу, и мальчонку-шамана, Гас-а-хо. Они захватили луки, из еды – пеммикан и больше почти ничего. Нита Кван отказался от меховой мантии посла, уложил в свою альбанскую походную суму одеяло и расшитый пояс, который сделал шаман, и все трое, поклонившись матронам и поцеловав подруг, покинули деревню бегом, как охотники или воины, а не степенным шагом, как подобает послам.
Первые три дня путешествия шел дождь. Ветер задувал все яростнее, температура падала, и путники разводили огромные костры, жались друг к дружке в наскоро сооруженных шалашах. Большую часть времени они оставались промокшими и продрогшими. Бежали почти целыми днями – на третий день быстрее, благо у Гас-а-хо окрепли мышцы. Он был юн и слабее других мальчишек, в основном потому, что избрал путь шамана и меньше времени проводил на охоте и в драках.
Они достигли южных пределов бобрового края, дойдя до самого берега Внутреннего моря, и утро – четвертое в своем странствии – провели в бесплодных поисках каноэ.
– Мы их всегда топим в этом пруду, – сказал Та-се-хо.
Битый час он обыскивал глубокую заводь в питающем ручье, пока его спутники грелись на блеклом солнышке и радовались, что промокли только самую малость. Каноэ он не нашел.
Не обнаружил он его и в глубокой бухте Внутреннего моря.
– Придется строить лодку, – сдался Та-се-хо.
Нита Кван не вполне согласился:
– Я даже не знаю, как это делается.
Другие посмотрели на него и рассмеялись.
Гас-а-хо принялся выкапывать еловые корни. Какое-то время Нита Кван наблюдал, как тот переходит от одного витого корня к другому, освобождает их от земли и тянет. Вытащив достаточно, обрубает висящим на шее ножом и берется за следующий. Он не ободрал ни одного дерева, не тронул даже молодую елочку, которая росла на краю лужайки. Просто брал от каждого по куску корня.
Та-се-хо тоже понаблюдал за ним.
– Он молодец. Рогатый – отличный учитель. Пойдем поищем дерево.
Поиски дерева вылились в несколько часов скитаний по лесной чаще. Разобраться в их действиях было трудно: с одной стороны, они спешили с посланием к могущественным стражам, а с другой – бродили себе меж стволов. Часы летели, и Питер был готов лопнуть от досады, когда Нита Кван решил, что дело требует тщательного обдумывания.
Та-се-хо согласился с ним.
– Мы умрем, если в море кора раскроется, как цветок, – сказал он. – Для хорошего дерева времени не жалко.
Они пока не нашли такового, зато им попалось кое-что еще – пара скрюченных елок, которые многолетние ветра почти пригнули к земле. Та-се-хо срубил обе легким топориком. Инструмент был красив, из черной стали с белой кромкой – из Альбы.
Топорищем же он простучал еще много деревьев: березу белую, березу желтую, березу бумажную. Кору он брал и от вязов, и от сосен с березами. Прохаживаясь меж ними, он пел.
– Белая береза – лучшая, – заявил он.
Нита Кван ощутил себя совершенно бесполезным, однако скоро уяснил – почти без внушений, ибо Та-се-хо был молчаливым учителем, – что именно этого от него и хотели. Они искали мертвое дерево – умершее недавно, с готовой отслоиться корой. И несколько таких обнаружили, все около полудня. Деревья были мелковаты, но то, как его безмолвный товарищ отнесся к ним и ободрал еловую кору, сказало Нита Квану все, что ему требовалось знать.
Солнце жарило вовсю, и день походил скорее на летний, чем на осенний. К полудню двое мужчин разделись до набедренных повязок, и красота их хождения среди великолепных деревьев превосходила все, что делал на протяжении многих дней Нита Кван – за исключением, пожалуй, любви. Он наслаждался ароматом листьев и волшебным смешением багрянца и золота.
