После первого светского вечера с товарищем по университету Морган задумался о Болдески, который никогда с ним особо не церемонился, а теперь, как видно, чего-то от него захотел.
Слуга нашел его плащ, и Болдески помедлил, чтобы откликнуться на герметический зов.
До Мортирмира дошло, что ему выпал шанс отплатить за все насмешки коллег. Студентов было в его группе двадцать семь — настоящих, всерьез изучавших герметизм, и ни один до сих пор не проявил к нему ни малейшей заботы, только глумился над его промахами. Он видел себя со стороны: слишком юный, слишком самонадеянный и совершенно бестолковый варвар — видел настолько ясно, что еще две недели назад помышлял о самоубийстве.
Он допил вино и сказал Болдески, что должен заниматься. Старший юноша кивнул и проводил его до самой двери.
— Говорят, что чем позже обретаешь силу, тем сильнее становишься, — заметил отпрыск рода вениканских банкиров.
Мортирмир изучил его лицо, выискивая насмешку, и, не найдя ее, рассмеялся сам.
— В таком случае я и правда стану неимоверно могуч. До сих пор потрясен, — признался он.
Улыбнулся и Болдески.
— Приходи, выпьем еще, — сказал он.
Мортирмир прицепил меч и вышел в сгущающиеся сумерки. Он пересек три площади, чтобы забрать из гостиницы Деркенсана вещи Анны и убедиться, что Стелле с мужем заплатили за еду. Спасибо, хоть в этом районе его привечали как героя, и ему не удалось отказаться от трех кубков вина. Вернувшись в свою гостиницу немного навеселе, он, не раздеваясь, упал на кровать.
На следующее утро у него было два самых трудных занятия — риторика и воспоминания. На уроке риторики Морган осознавал, насколько продвинулся в своих штудиях — неумение манипулировать способностями подвигло его на поистине каторжный труд, в котором герметизм напрямую не применялся, и в числе таких занятий оказалась риторика. Однако теперь, научившись хотя бы самую малость управлять эфиром, он понял, как никогда, всю важность логики и грамматики.
— Гляди, будешь так слушать — язык по-собачьи вывалится, — сказала одна из монахинь.
Он их не различал, но по ее панибратству предположил, что это кузина Комнина. На поясе у нее были великолепные четки из ляписа и слоновой кости, так что Морган решил именовать обеих по этим горошинам: ту, что повыше, он окрестил «Ляпис», а меньшую — «Коралл».
Он слушал, как магистр грамматики твердит то же самое, что говорил на всех прочих уроках, и все же...
Обдумав логику его построений, Морган применил их к созданию света и вместо обычного шара сотворил над правым плечом идеальный куб, распространявший голубоватое сияние.
Магистр грамматики не стал прерывать лекцию, которая в основном опиралась на письма первых имперских сенаторов. На черной доске в конце аудитории он написал архаикой свои обычные, грубые и чуть непристойные стихи, но, вместо того чтобы подобрать рясу и величаво удалиться в длинные коридоры на второй завтрак, вцепился в плечо Мортирмира худощавой клешней.
— А теперь пирамиду, — приказал он.
Мортирмир повиновался. Запутавшись и не сообразив, каким должно быть основание — квадратным или треугольным, он создал бесформенную каплю. Она исчезла, изгнанная приливом ужаса, и он попытался еще раз, более четко выстроив формулировку. Было трудно, так как нитям последней полагалось расти из корней во Дворце воспоминаний, который пока оставлял желать лучшего. По сути...
Но световую пирамиду он создал.
— Теперь пусть станет красная, — велел грамматик.
Мортирмир кое-как выдал лососево-розовый цвет.
— Что такое сотворенный свет — подлинное творение или иллюзия? — спросил грамматик.
Мортирмир увидел, что сзади остановились его однокашники. Вопрос был задан не только ему.
Две монахини вскинули руки, сокрытые в рукавах черных ряс.
— Да? — пригласил их грамматик.
— Очевидно, что творение подлинное, ибо не будет же светить иллюзорный свет? — сказала монахиня, в которой Мортирмир предположил Комнину.
— Вот даже как, очевидно? — Грамматик разжал горсть, и на ладони засияла безупречного качества жемчужина. — Что это, правда или иллюзия? — осведомился он.
— Иллюзия, — ответил Болдески.
— Правильно, юный Антонио. Умей я так запросто создать столь совершенный жемчуг, то был бы первым в городе богачом. — Грамматик поднял жемчужину, чтобы видели все.
— Но иллюзия должна быть убедительной, а для этого нужно, чтобы она излучала и преломляла свет. — Мортирмир прикрыл руку учителя своей — и действительно, жемчужина распространила слабейшее свечение.
— Нашелся Божьей милостью внимательный, — отозвался грамматик. — Ты, если не путаю, Мортирмир? Роджер?
— Морган, маэстро.
— Да, разумеется. Варварство на варварстве и варварством погоняет. Святого Моргана не существует. — Грамматик улыбнулся краем рта. — Насколько я понимаю, ты наконец вошел в силу?
— Наверное, да, — сказал Мортирмир.
— Иллюзий не существует. Или наоборот — все есть иллюзия. — Магистр воздел жезл, и посреди комнаты внезапно появился огромный рогатый демон.
Мортирмир не видел такого обилия герметизма с тех пор, как поступил.
— Но... я не вижу никаких чар.
