В пятницу занятий не было, а потому Мортирмир отправился на развалины храма Афины поработать над Дворцом воспоминаний. Он обошел руины и принялся делать наброски, зарисовывая каждую колонну под разными углами. Так он протрудился весь день, заполнив шестьдесят листов плотного папируса рисунками, выполненными углем, которые были не очень и хороши, но могли послужить памятками, а сам процесс рисования как будто улучшил умозрительный образ этого места.
Его труды не потревожили мужчину средних лет, который сидел спиной к самой восточной колоне и рассматривал старую гавань. Храм Афины идеально подходил для наблюдения за нею — он стоял высоко на собственном акрополе, который, по словам преподавателя истории, построили еще до времен Архаики.
— Не желаете сидра? — спросил у незнакомца Мортирмир.
— К сидру я неравнодушен, — признал созерцатель. Он встал и отряхнул свое зеленое платье. — Стефан, — представился он, выпил сидра и отблагодарил Мортирмира приличной краюхой хлеба, после чего вернулся к наблюдению.
Мортирмир зарисовывал капитель девятнадцатой колонны, когда Стефан сделал стойку, как гончая при виде добычи.
Проследив за его взглядом, Мортирмир увидел два строя галер с тремя высокими округлыми кораблями между ними.
Он не поверил глазам. Вернее, удивился такому зрелищу. Его однокашники — особенно Болдески — предрекали нападение этрусков, но эта картина была реальнее и в чем-то более бесстыдной, чем он ожидал.
Этрусская эскадра с прогулочной скоростью на веслах подошла по ветру к старому морскому арсеналу. Час был поздний, но атака развивалась неспешно.
С семисот ярдов было трудно понять, что же пошло не так, но передовая галера вдруг сбилась с курса, а следующий корабль столкнулся с ней — не так уж сильно, но наблюдатель скривился.
Третий корабль устремился прямо в зазор между двумя молами, которые охраняли проход к древней верфи.
Даже издали стал виден массивный залп стрел, что взвились багровыми закатными иглами. Третья в строю галера словно налетела на барьер.
Другие корабли развернулись — скопом, включая две первые галеры и круглый корабль, которому пришлось влететь в узкий пролив по течению и почти плавно повернуть к порту. Но третья галера была поражена новым залпом стрел — похоже, что да, поражена. При виде этого зрелища мужчина, недавно разделивший с Мортирмиром сидр, громко застонал.
Пострадавший корабль повел себя как затравленный кит. Бортом покатился он на своих мучителей, которые засели на стене. Весла взбили воду, как плавники раненого морского чудища, не в силах развить достаточную скорость, чтобы выйти из-под безжалостного града стрел, которые сыпались с пирса.
Течение поднесло его ближе к берегу.
Что-то схватило его, как Божья десница, и неумолимо поволокло к верфи. Мортирмир поймал себя на том, что стоит со сжатыми кулаками, как зритель, который следит за финалом забега. Он даже не знал, за кого болеть, хотя теперь, получив возможность перевести дух, решил, что он на стороне города и нового герцога.
В этрусскую галеру впились крюки. Они-то и затягивали ее на верфь. Но в эфире огнем и молниями играла энергия, и даже на таком расстоянии Мортирмир понял, в какой момент был побежден и убит галерный герметист.
Открылись водовыпускные отверстия, и стали видны темные ручейки. Люди умирали на весельных скамьях, по бортам корабля стекала их кровь.
Однако до древнего акрополя не донеслось ни звука, и Мортирмир услышал взамен девичье пение на архаике.
Его сосед злобно сплюнул.
— Болваны! — бросил он, подхватил суму странника и пошел прочь.
Древний гравий захрустел под его башмаками. Спускаясь с акрополя, он все качал головой.
В тот миг, когда мужчина средних лет, облаченный в зеленое, исчез за городскими воротами, до Мортирмира дошло, что его присутствие могло бы показаться и подозрительным.
В молодости мало что дается так трудно, как возвращение в родное гнездо.
Кларисса де Сартр была потомком ныне ушедших королей Арелата. Ее отец — одним из величайших горных владык с опорой на четыреста рыцарей и девять огромных замков.
Поэтому ей не доставило особого удовольствия войти в ворота зимнего владения их семейства в Тирине. В Дурии, обширной горной долине, было сравнительно тепло. Ворота, окованные железом, в шесть раз превышали человеческий рост; дорога вступала в замок через массивный двойной барбакан, который соседи графа считали неприступным.
Кларисса прошла почти сто лиг из поздней осени в начало зимы. Дважды ютилась она под скальными карнизами, не имея огня, а однажды провела ночь в лагере среди мужчин, которым напрочь не доверяла, но они не удостоили ее ни плотоядными взглядами, ни откровенным насилием. Она пропиталась грязью; с момента бегства из монастыря она лишилась шерстяного мышино-бурого кертла и белья. Дышала в украденную шерстяную шаль, под которой копился смрад.
Она немало гордилась тем, что живой и невредимой добралась до дома. Еду она воровала и отмечала где.
