— Хорошо сказано. Кто-то еще готов признаться в том же? — осведомился магистр.
Остальные замялись.
— Конечно же, нет. Потому что я целиком поместил внушение в ваши глаза. — Демон исчез. — Это крайне трудная операция, но ее невозможно разоблачить. Что это доказывает?
Повисло долгое и тягостное молчание.
— Так-так. Что ж, разберитесь в этом самостоятельно. Мортирмир, тебе нужно намного усерднее трудиться над воспоминаниями.
— Да, магистр. — Мортирмир встряхнул головой, еще продолжая видеть демона — в умозрении, как выражался отец.
— Ненавижу его, — сказала монахиня-коротышка.
— Ты просто не любишь думать, — ответила высокая. — Сэр Морган, почему вы создали свет в форме куба?
Мортирмир отвесил поклон.
— Смеха ради, мадмуазель. — Он попытался представить, как она выглядит. — Я вдруг понял, зачем нужна вся эта грамматика.
Болдески рассмеялся:
— Ну так скажи!
— Это наш код. Я уверен, что у Диких он другой, но мы структурируем силу при помощи грамматики. Правильно?
Студенты закивали.
— Само собой, — фыркнул Болдески с толикой привычной спеси.
— Однако на высокой архаике мы можем по-разному составить предложение, не изменяя смысла... — Мортирмир старательно подбирал слова.
— Да, — согласился Болдески.
— Но в то же время мы умеем так точно высказываться о разных вещах... Болдески чуть не хлопнул себя по лбу.
— Конечно! — воскликнул он. — Я думал, что заклинать — то же самое, что творить. А ты говоришь о внесении мелких изменений в само творение и в то, как его наполняет энергия!
Высокая монахиня простерла руку и создала красную пирамиду, которая ярко засияла красным же светом.
Уязвленный Болдески соорудил свою, побольше.
Маленькая монахиня понаделала всякой мелочи, и все трое прыснули. Они, без сомнения, были лучшими учениками.
Мортирмир, немного повертев логику своей формулировки, создал две пирамиды.
Все зааплодировали.
А в коридоре высокая монахиня — Ляпис — чуть наклонила к нему голову.
— Меня зовут Евгения, — сообщила она.
— А меня — Катерина, — шепнула Жемчужина.
— Танкреда, — представилась третья, которую Морган назвал про себя Кораллом. Теперь, когда он присмотрелся, ему открылись и другие различия.
— Я — Чума, — назвался он в ответ, но с ухмылкой.
Троица прыснула.
«Глядишь, еще и задам жару», — воодушевился он.
Между риторикой и воспоминаниями было двухчасовое «окно», и они решили прогуляться через площадь к таверне на открытом воздухе, которая только и жила за счет студентов. Тут распахнулись имперские врата, и въехали два всадника, оба в красном.
Сестра Анна проводила одного взглядом.
— Георгий не соврал — красавец! Это новый наемник. Он называет себя герцогом Фракейским, но на самом деле это, конечно, не так.
Болдески поднял бровь.
— А по-моему, так и есть. На прошлой неделе он задал хорошую трепку бывшему герцогу. А мой отец ненавидит его чистой, незамутненной ненавистью.
Сестра Катерина весьма бесстыдно склонилась над их столом.
— Он собирается в университет! — объявила она.
— За что же твой отец его ненавидит? — спросил Мортирмир.
— Мой отец — глава здешних этрусских купцов, — ответил Болдески. — Его вызвали во дворец и пригрозили. Во всяком случае, с его слов. — Болдески сказал это с тем веселым долготерпением, с каким говорят об отцах сыновья. — Я уверен, что патриарх поставит герцога вместо него. Но он играет немалую роль. Он альбанец, Мортирмир, как и ты.
Мортирмир решил, что Болдески ему симпатичен.
Воспоминания были пыткой. За первые пять минут он выяснил, что магистр игнорировал его раньше, потому что Мортирмир не имел доступа к силе. Теперь, когда положение изменилось, от него ждали, что он все нагонит. Желательно — к концу занятия.
Этого не произошло.
За два часа его вызывали чаще, чем за все время учебы; дали странные геометрические фигуры и другие памятные объекты для хранения во Дворце воспоминаний, а потом предложили воспроизвести полученное. У него не вышло — иногда просто не получалось, а потом, когда разволновался и раздосадовался вконец, он начал проваливаться с треском.
Магистр был беспощаден и в конце урока отвел Мортирмира в сторону.
— Твоя неспособность запомнить даже простейшие формы поистине удручает, — заявил он.
Мортирмир прикинул — ибо мечтать не вредно, — сумеет ли он превратить этого человека в пепел. Гнева и досады ему наверняка хватит, чтобы возжечь поистине мощное пламя.
— Я... поработаю... над Дворцом воспоминаний, — процедил он.
Магистр пожал плечами.
— О, да делай что хочешь, — бросил он и быстро вышел вон.
— Ему нравится так поступать, — сказал Болдески.
— Он раньше никогда ко мне не придирался, — ответил Мортирмир, готовый расплакаться и не желающий сорваться прилюдно. «Боже мой, я умею убивать огнем, но тушуюсь перед глумливым магистром...»
