— Почему это запертыми? Что, вас тут навсегда поселили?
— Я ж тебе говорю — рентабельность! Теоретически вернуться можно. Но только отбыв здесь довольно долгий срок — такой, чтобы оправдать расходы на переход. Чтобы экономия для государства за счет нерасходования средств на поддержание тебя на «низшем благе» оказалась больше, чем расходы на отправку тебя в прошлое.
— Неужели ты свой срок еще не отбыл? — изумилась г-жа Ростова. — Ты же здесь столько лет!
— Почти два года назад у меня наступил срок минимальной рентабельности, и теоретически я мог бы вернуться.
— А практически?
— А практически ты представляешь себе, каково это — возвращаться в мир, где тебя не было лет десять и где все меняется каждые сутки? Какие у меня там шансы вырваться с «низшего блага»? Вот то-то же! Я попытался, но понял, что не выдержу…
— Раньше надо было думать, — Наташа вернулась к серьезному тону. — А если серьезно, по-моему, вы просто кучка сумасшедших, вообразивших, что они из будущего. А поскольку никаких реальных путешествий во времени вы, как я погляжу, совершить не в состоянии, вы убедили друг друга, будто вас тут кто-то держит. Очень изобретательное сумасшествие, надо сказать…
— Ты не веришь, что я из будущего?
— Честно? Не верю, — кивнула г-жа Ростова. — Чем докажешь?
— Ну вообще-то, я неплохо знаю историю этого периода. Какой у нас сегодня день? — Макс посмотрел на свои часы. — Ага… Я могу, например, рассказать тебе что-нибудь из будущих новостей. Хочешь, например, знать, чем закончится дело Ходорковского?
— Это и я могу сказать. Тут не надо быть семи пядей во лбу. Посадят его лет на пять или пятнадцать. И вообще, как я сейчас смогу проверить — верно ты предсказал или нет? До вынесения приговора еще жить и жить! Ты мне скажи, что в завтрашних новостях будет — тогда, может, я и поверю…
Макс на несколько секунд задумался, покусывая губу. Наконец он растерянно развел руками:
— Извини, про завтра, послезавтра и другое ближайшее будущее ничего сказать не могу. Ничего выдающегося. Ближайшее событие этого года, которое мне удается вспомнить, случится осенью.
— Ну понятно! Как всегда, гнилые отмазки!
— Ну правда, — пожал плечами г-н Чусов, — ты вот можешь вспомнить, что происходило неделю назад и про что 25-го, допустим, июня были новости?
Наташа напряглась. И поняла, что вспомнить не может.
— Ну то-то же! — поучительно поднял указательный палец Макс. — А уж если бы я тебя попросил вспомнить навскидку какие-нибудь новости из середины 2000 года? А из сентября 1955 года? Слабо?
— Слабо, — созналась г-жа Ростова.
— И мне слабо. Поэтому тебе придется просто поверить в то, что я говорю. И вообще — машина работает! Ведь оттуда люди продолжают прибывать. Ладно, хватит с тебя на сегодня впечатлений! — подытожил г-н Чусов. — Светает уже. У нас еще будет время поговорить. Все равно за раз всего не расскажешь.
— Спокойной ночи, — согласилась Наташа, повернулась на бок, дотянулась пяткой до теплой пятки Макса и сделала попытку заснуть. Хоть и не сразу, но удалось.
Иногда с утра, еще не открыв глаза и даже не успев толком вспомнить день вчерашний, чувствуешь, каким выдастся новый день. То есть ты даже как будто видишь его в своем последнем перед пробуждением, коротком и каком-то рваном сне. И либо просыпаешься радостным, страшно энергичным и бодрым — если предвкушаешь славный денек… Либо еле разлепляешь глаза и с трудом выпихиваешь себя в мрачную и неприятную реальность — если сонное подсознание подсказывает, что ничего хорошего этот день не предвещает. И если это самое подсознание намекает, что что-то печальное или случилось накануне, или вот-вот случится.
В таком вот полуболезненном состоянии Наташа и нащупывала с утра в пятницу будильник на тумбочке рядом с кроватью, не открывая глаз. Перед ее внутренним взором еще мелькали тени, а все внутри сковывал какой-то неприятный холод. Г-жа Ростова «на автомате» отключила будильник и зависла где-то между сном и бодрствованием: когда конец сна все еще продолжает демонстрироваться, но выглядит почти рациональным и оценивается трезвым взглядом.
