Потом начался сумбур. Наполеон не то чтобы потерял интерес к Гёте, но вынужден был постоянно отвлекаться. Гёте посмотрел на камердинера, тот кивнул ему, и поэт покинул императора, договорившись о новой встрече. Они будут, но уже совсем другие.
«Я охотно готов признаться, что ничего более возвышенного и радостного не могла подарить мне жизнь, чем встречу с французским императором, да еще такую. Не вдаваясь в детали беседы, я могу сказать, что никогда еще ни один человек, занимавший высокое положение, не принимал меня этаким вот образом, с каким-то особенным доверием, можно сказать ставя меня в положение равного себе и всячески показывая, что считает мою натуру соразмерной его собственной» (из письма книгоиздателю Котте, 2 декабря 1808 года).
Очарованный? Околдованный? Отчасти да. Еще раз повторю: мало кто умел так располагать к себе людей, как Наполеон. И все же случай с Гёте особенный. Император не просто хотел «понравиться» – ему было интересно. По-настоящему. Гёте это почувствовал. Он был человеком очень чувствительным, как все поэты. И одновременно – философом, как многие немцы. Нужно, правда, признать, что в его оценке Наполеона «поэтического» гораздо больше «философского».
…Наполеон на Святой Елене надиктовывал Лас Казу и другим «легенду о самом себе». Правды в ней все же больше, чем вымысла. Большую часть вымысла откровенной ложью тоже не назовешь. Беру на себя смелость утверждать: он так это запомнил, он был уверен, что так и было. Есть такое свойство у великих людей.
Большая часть того, что говорил Гёте в последние десять лет своей жизни, записано Эккерманом. Нужно ли было ему что-то придумывать? Не знаю. Приукрашивать – наверняка. Эккерман ведь тоже писатель. Опять-таки Гёте уже старик… Но старик, сохраняющий ясность ума. Это легко проверить на примере его высказываний о Наполеоне. Он не путается ни в воспоминаниях, ни в оценках. Полагаю, что после эрфуртской встречи мнение Гёте о Наполеоне сформировалось окончательно и он его уже не менял. Так что для того, чтобы понять – какой он, «Наполеон Гёте», вполне хватит его разговоров с Эккерманом. И много цитат для этого не понадобится.
…Как-то Эккерман вспомнил о Египетском походе Наполеона.
– Меня удивляет, – сказал я, – что Наполеон в таком юном возрасте так легко и уверенно играл мировыми событиями, как будто он имел в прошлом многие годы практики и опыта.
– Дорогое дитя, – сказал Гёте, – это врождено великому таланту. Для Наполеона мир был тем же самым, чем для Гуммеля его рояль. То и другое нас изумляет, мы не постигаем ни того ни другого, и однако это так, и мы это видим своими собственными глазами. Наполеон велик в особенности тем, что он при всяких обстоятельствах оставался самим собою: перед сражением, во время сражения, после победы, после поражения – он всегда крепко стоял на ногах и знал ясно и твердо, что надо делать. Он всегда был в своей стихии, никакая неожиданность не застигала его врасплох, точно так же, как и для Гуммеля было безразлично, сыграть ли адажио или аллегро, в басу или в дисконте. Вот эта-то легкость и есть характерная черта всякого настоящего таланта, проявляется ли он в искусстве мирного творчества или войн, в игре на фортепьяно или в маневрировании пушками.
