О костре, ясное дело, речи не было. Мы расстелили спальники, сжевали банку тушёнки — одну на двоих, больше не хотелось. Мегера улеглась спать. И я прилёг рядом, дремать и караулить одновременно — теперь все дежурства мои.
Вечер постепенно превращался в ночь. Небо темнело, набирало черноты, зажигало холодные октябрьские звёзды. Но луна пока не взошла. Меня это устраивало. Без неё уютнее.
Мегера никак не могла уснуть, ворочалась с боку на бок. Потребовала вдруг:
— Согрей меня! — Сообразила, что я её не понял, хмыкнула: — «Дупло» в затылке предложить не могу, но то, что между ног, в твоём распоряжении.
Я тоже хмыкнул. Кивнул было в сторону Дока, остывающего в десяти шахах от нас, но тут же подумал: «Какого чёрта? Наверняка это будет последний раз. И у меня, и у неё».
Секс получился быстрым и безвкусным. Зато мы в самом деле согрелись. Чтобы сохранить тепло на дольше, Мегера тесно прижалась ко мне своей плоской, почти мужской грудью, положила голову на плечо. Я думал, она так и заснёт. Но ей захотелось поговорить:
— Оцеола, кого ты потерял на этой войне?
Не люблю разговоры по душам. Надо было промолчать. Или пожелать спокойной ночи и отвернуться. Но характер дурацкий — после секса всегда чувствую себя чем-то обязанным женщине. Поэтому честно принялся перечислять:
— Жену. Сына. Дочь. Родителей. Сестру. Племянников. Друга детства. Товарищей по…
— Достаточно, — её пальцы зажали мне рот. Отчего-то они пахли полынью. — Вижу, список у тебя длинный. Мне легче, у меня только любимый человек. Родственников нет, настоящих друзей… наверное, тоже. Мама была, но она умерла давно, ещё до войны.
— А дети?
Она дёрнула плечом, словно отгоняла назойливую муху.
— У программаторов детей не бывает, ты разве не знал? Ничего, пусть мой личный счёт невелик, зато я за других расплатиться заставлю.
Я отстранился, удивлённо посмотрел на неё.
— Заставишь расплатиться? Как? Мы проиграли войну, у нас больше нет авиации, флота, почти не осталось тяжёлого вооружения, заканчиваются боеприпасы. Перемирие закончится, как только окки подтянут к Треугольнику тяжёлую артиллерию. Перемешать всех, кто там укрылся, с землёй — вопрос двух-трёх недель. Вернее, с каменным крошевом, так как земли на Треугольнике нет. Почему командование не соглашается на капитуляцию, я не знаю. Лично для меня сдаться — значит предать погибших на этой войне, признать их смерть бесполезной.
Я замолчал. Мне сделалось стыдно за свою тираду, за пыл, с которым я её произнёс. А Мегера улыбнулась.
— Да, ты многого не знаешь. Пока. — Она коснулась губами уголка моего рта, шепнула: — Давай ещё разок «погреемся», и я постараюсь заснуть. Завтра трудный день предстоит.
Мы поднялись на рассвете и топали часа два. Судя по карте и гулу тяжёлых транспортников, заходящих на посадку, до аэродрома оставалось всего ничего. А не видели мы его лишь потому, что дорогу нам преградил крутобокий холм. Поднимемся на него и… Самое время спрашивать у «начальницы», что делать дальше.
Спросить мне помешал стрёкот, донёсшийся из-за холма. Вертолёт летел близко, и самое паршивое — в нашу сторону.
— Чёрт! — я завертел головой, выискивая укрытие. И тут же понял — не успеваем! Воздух над гребнем холма задрожал, сминаемый лопастями.
— Туда!
Не дожидаясь меня, Мегера бросилась к старым развалинам. То ли хлев, то ли сарай — крыши нет, пустой проём на месте двери, одна стена рассыпалась до фундамента, прочие — наполовину. Судя по всему, сооружение пребывало в таком плачевном состоянии много лет. Послужить укрытием оно вряд ли могло.
Медленно, неторопливо вертолёт поднялся над вершиной холма. Сейчас, сейчас нас заметят… Если ещё не заметили.
— Под стену ложись! Быстро! — заорал я Мегере.
Она даже не оглянулась. Проскочила в дверной проём, упала на колени, принялась стучать по кирпичам недоразвалившейся стены.
— Что ты де…
Один кирпич вывалился, Мегера сунула руку в дыру:
— Осторожнее!
Укрытый грязью и мусором пол сарая вздрогнул, проломился — я едва успел отскочить. Квадратная плита пошла вниз, потом сдвинулась в сторону. Прямо у меня под ногами начиналась тронутая ржавчиной металлическая лестница
Лопасти вертолётного винта застучали прямо над головой. Не требовалось спрашивать, что делать дальше. Я шагнул. Стены сарая взорвались грязно-бурым крошевом под свинцовым крупнокалиберным ливнем. Но крышка люка захлопнулась на миг раньше.
Это был длинный, уводящий вглубь холма тоннель квадратного сечения, два метра высота, два — ширина. Жгуты кабелей и шлангов на стенах, тусклые плафоны на потолке. Полумрак, тишина, воздух затхлый и влажный. Мы пробежали туннель за минуту, кожей затылка ощущая, как вверху, над толстыми бетонными перекрытиями опускается вертолёт, как выпрыгивает из него десант. И ещё пять секунд Мегере понадобилось, чтобы набрать код на электронной панели. Потом тяжёлая стальная плита переборки сдвинулась, пропуская нас… куда?