Поднимаясь по промёрзшему склону, Хельг чувствовал себя Адамом до создания Евы: чистым, свободным, одиноким. Никто не был нужен ему, не смели шевельнуться в сознании суетливые мысли. Было просто и хорошо, как Богу, в последний день творения оглядывающему плоды трудов своих.
Художник вышел на поляну и с одного взгляда понял, что до вечера никуда отсюда не уйдёт. Рюкзак, термос и рукавицы полетели в стороны. Он швырнул планшет для рисунков в снег, рухнул на спину, раскинул руки крестом в его толстой перине, и безмятежно смеясь, взглянул в задумчивые голубые глаза. Глаза неба. Глаза Бога…
С наступлением тьмы горгулья проснулась. Взгляд её скользнул по крышам города, тёмным пространствам лесистых склонов, вершинам гор, которые белели, словно айсберги, среди просторов небесного океана.
Она сорвалась с башни и бесшумно понеслась к дому мастера‑стеклодува. Над крышей сложила крылья и, поморщившись, нырнула прямо в печную трубу, из которой шёл дым.
Тварь вывалилась в гостиной, чуть было не обжегши хвост, метнулась в тёмный угол, брезгливо отряхиваясь. Запах дыма не принадлежал к числу её любимых запахов. По крайней мере запах ЭТОГО дыма.
Здесь было тихо, но внизу, в магазинчике, в котором Кеш продавал свои творения, звенели голоса – его самого, дочери и покупателя.
Горгулья проковыляла в коридор. Она уже и забыла, что это такое – ходить, летать ей было гораздо удобнее.
Художника не было. Она заглянула в замочную скважину и толкнула дверь чешуйчатым плечом.
Весь последующий час она, сидя на полу, разглядывала его рисунки. Это не были рисунки Мастеров, виденные ею в прежние времена. Но её желтые глаза замечали в них нечто, чего она давно уже не встречала. Его рука – лёгкая и точная – рисовала призрачный лунный свет так, что он казался духом, а не явлением природы. Она узнавала жизнь – в его деревьях, теснившихся на краю нарисованного обрыва, в его горах, попирающих смиренную землю… В его пейзажах не было самолюбования, не было личности, но была дикая душа минувшего мира. И – что ей нравилось более всего – он не рисовал людей! Не было надоедливых человечков: лишь горы, деревья, животные, духи, небеса…
Чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся снизу, она копалась в куче листов, небрежно разбросанных хозяином по всей комнате, пока не вытащила один – карандашный набросок собора. Точность линий, выраженная резкость теней и света, в которой узоры, высеченные в камне, сочетались с фантасмагоричностью фигур, восседавших на капителях, были переданы Хельгом со всей выпуклостью и живостью, на которые он был способен. Горгулья глядела на своих сестёр, и её безобразное лицо растягивалось в подобии улыбки. Он почувствовал в скульптурах не холодные каменные изваяния, а живых созданий тьмы: безжалостных, алчущих крови, лишь уснувших под сенью веков. Уснувших, а не обращенных в камень! Он рисовал то, во что верил. И от этого она оживала!
Но где художник? Где он, чтобы она снова могла заглянуть в это милое лицо, в эту слабую человеческую сущность, наделённую столь сильным наитием? Она поднялась и раскрыла окно. Ветер, ворвавшийся в комнату, разметал листки. Она раздражённо махнула хвостом и всё‑таки вернулась, чтобы привалить приглянувшийся эскиз тяжёлой стеклянной чернильницей. Потом взобралась на подоконник и взмыла в ставшее совсем тёмным небо. В трактире Хельга не оказалось – она не увидела его на привычном месте, украдкой заглянув в окно. И тогда, чутко поводя ноздрями и легко взмахивая кожистыми крыльями, полетела вверх по склону. Туда, где слабо искрилась человеческая душа в тёмном лесу. В месте, где ей вовсе не полагалось быть в такое время.
Хельг откинулся на спину, тяжело дыша. Отчаяние вновь охватило его! В который раз он проклинал себя за то, что задержался, рисуя закат, не торопился, занося на бумагу неправдоподобные оттенки светотени. Когда солнце скрылось, внезапные густые сумерки упали на землю. Он быстро убрал кисти и краски в рюкзак, подхватил планшет и поспешил вниз, стараясь ступать по своим же следам. Но где‑то шагнул в сторону, заблудился и, в довершении всего, клацанье стальных челюстей, вызвавшее резкую боль в левой лодыжке, подсказало ему, что он попал в один из волчьих капканов. Он откопал его и попытался отжать пружину, но дьявольское изобретение не желало выпускать добычу. А между тем темнело и холодало. И если здесь были волчьи капканы, то должны были быть и волки.