Хельг не сразу показал ей портрет. Несколькими намеками разжёг её любопытство до такой степени, что она позволила ему целовать себя дольше обычного в обмен на рисунок. И когда она, наконец, увидела себя, то засмеялась, захлопала в ладоши, крича «Ах, какая же я хорошенькая!» и с восторгом бросилась ему на шею. Но вот она капризно нахмурилась и сказала, что всё‑таки в портрете чего‑то не хватает. Он, нервничая, тщательно осматривал портрет, в то время как она, отойдя к окну и оправляя растрепавшиеся волосы, украдкой следила за ним и посмеивалась. Хельг, мрачнея всё больше, сказал, что не видит недостатков. И тогда, звонко рассмеявшись, она объяснила, что имела в виду всего лишь подпись, которой каждый художник метит своё творение для истории. Он шутливо погрозил ей пальцем и, подумав немного, подписал несколько слов в нижнем углу портрета и затейливо расписался. Прочитав надпись, она охнула, закрыла лицо руками, и едва слышно прошептав: «Да!», выбежала из комнаты.
Хельг встал с кровати и надел свой лучший костюм – тот, в котором приехал из города несколько недель назад. Решив не терять времени, но не без труда – нога ещё побаливала – спустился в мастерскую Кеша. Между ним и почтенным мастером произошёл долгий разговор, наполненный всякими приличествующими делу оборотами, завершившийся полым и обоюдным согласием. Кеш на радостях выдул вместо пивной кружки цветок и, довольно напевая что‑то, принялся украшать его затейливыми лепестками. А молодой художник отправился к себе и сел за письмо родителям. Он почтительно испрашивал их благословения, восхищённо расписывал свою невесту и отзывался о мастере Кеше, как о человеке уважаемом и дельном.
Быстро темнело. Хельг зажёг свечи, запечатал письмо, подойдя к окну, загляделся на тихий вечер. Луна торжественно плыла в шлейфе зеленоватых облаков, звёзды робко приседали в реверансах, а неподвижные горные стражи задирали нос с неприступным видом часовых, охраняющих опочивальню королевы.
В такую ясную лунную погоду городок приобретал особенно уютный вид – яркой картинки с рождественской открытки. И когда она проснулась, первым, что разглядела, был дом мастера‑стеклодува и лицо молодого художника в одном из окон. Урча и позевывая, она протёрла глаза и внезапно застыла на своём насесте. Лицо художника выглядело подозрительно счастливым… Это глупое выражение только подчеркивало его человеческую сущность!
Горгулья отряхнулась и нырнула вниз. Бесшумной тенью пересекла город и приникла к стене близь окна. Навострив уши, расслышала стук в дверь и торопливые шаги Хельга. Едва он отошёл, как она, уцепившись за подоконник, осторожно заглянула внутрь.
Противная девчонка прижимала к губам руку художника! Руку, откинувшую засовы с ворот в этот мир. Горгулья заскрежетала зубами.
Юноша, смеясь, обхватил Лею и закружил по комнате.
Не в силах наблюдать идиллию, горгулья отвела глаза и заметила что‑то необычно красивое на столике у кровати. Разглядев портрет девушки, она злобно сощурилась. Мастерство молодого художника, оживляющее природу и зыбкий мир духов, и призрачных привидений, и хрустальные грёзы, и созданий света, и созданий тьмы, с особой силой проявилось в изображении человеческого лица. Лица не глупого и не самодовольного, не высокомерного и не жадного, какими она привыкла считать людей, а чистого, доброго и, что самое ужасное, существовавшего в реальности!
Задыхаясь от счастливого смеха, Лея присела на кровать. Носок туфельки придавил какой‑то листок бумаги. Она наклонилась и подобрала его прежде, чем Хельг успел отнять. Личико её, раскрасневшееся и прехорошенькое, скривилось гримасой омерзения. Фу! Что это такое? Что за чудовищ рисует милый друг?
Видя, что рисунок не на шутку встревожил девушку, художник выхватил листок и, безразлично пробормотав: «Так, детские сказки!», порвал и выбросил на улицу.
Горгулья едва успела разжать пальцы и упасть в снег, как створки распахнулись и подхваченные ветром половинки бумажного листа понеслись прочь. Люто взглянув на окно, она взмыла в воздух, поймала порхающие обрывки и, не глядя на них, устремилась к соборной башне.
Плюхнувшись на место, она посмотрела на дом мастера‑стеклодува и оскалила зубы. И лишь потом с некоторым даже волнением, неуклюже соединила половинки и принялась их разглядывать.
Весёлые огни домов давно погасли. Большие городские часы мрачно пробили полночь. А она всё смотрела на рисунок и впервые видела себя со стороны. Она видела смертоносность и быстроту крыльев, мощь гибкого тела, оскал неумолимых клыков и власть, почти равную власти Дьявола… Но, увы, другой образ затмевал мощь и превращал властительницу ночи в сон: нежное женское лицо, слабая мягкая плоть, смертное тело… Ради этого он, выделенный из людского потока даром наделять фантазии существованием, отрекся от того, во что верил! Отрёкся равнодушно, словно это ему ничего не стоило!