И действительно, скоро чёрная тень мелькнула между деревьями и глянула на него холодными глазами. Он схватил рюкзак и, ругаясь, швырнул в её сторону. Но тень продолжала приближаться, и ужасные сияющие очи надвигались с неумолимостью смерти. Хельг попытался вырваться, птицей забился, забыв о капкане. Такая резкая боль пронзила его, что он потерял сознание. И вовремя! Ибо это была она – большая, чёрная, волокущая длинный хвост по глубокому снегу… Бережно обхватила его длинными пальцами со смертоносными когтями – одного движения такого когтя было достаточно, чтобы капкан раскрылся. Прижав художника к себе, словно ребёнка, которого у неё никогда не было и быть не могло, она взлетела в воздух крылатым воплощением ужаса…
Через несколько дней молодой художник очнулся в своей каморке. Голубоглазая Лея – дочь мастера‑стеклодува, ухаживала за ним так заботливо и умело, что он быстро набирался сил. С изумлением он узнал от неё, что дополз до одного из крайних домов, несмотря на раненую ногу и потерю крови. Людям, нашедшим его, едва удалось разжать окоченевшие пальцы, которыми он сжимал лямку рюкзака, планшет валялся рядом. Он, однако, совсем не помнил, как выбрался из капкана и дополз до города. А страшное видение и вовсе старался забыть, списав его на тогда уже начинающуюся лихорадку. Но дни проходили за днями, и когда Лея на ночь спускалась к себе, чёрная фигура вновь выглядывала из сумеречной чащи подсознания, опаляя художника безжалостным пламенем взгляда. Это становилось навязчивой идеей. Идеей, приходящей в ночи, так как день был занят болтовней с хорошенькой дочкой мастера‑стеклодува, пожиманием рук украдкой и лёгкими, ни к чему не обязывающими, поцелуями.
Всё больше привязываясь к девушке, Хельг решился, наконец, нарисовать её. Он достал пластинку из слоновой кости, смешал самые нежные краски и, полулежа в постели, рисовал с натуры, пока она, смеясь и слегка смущаясь, рассказывала что‑то, сидя у окна. Юноша был полон вдохновения и той радости, что посещает творцов, когда задуманное удаётся.
С наступлением вечера радость испарилась. Лея, коснувшись губами его щеки, сбежала вниз. А Хельг, оставшись один, долго глядел на её незаконченный портрет пустыми глазами и видел иное – ночную тень на белом снегу, яростные глаза, вмещающие весь мир.
К полуночи воображение его совсем разыгралось. Не в силах больше бороться, он достал плотный лист бумаги и мягкий карандаш и, подумав немного, принялся быстро набрасывать то, что услужливо подсказывало воображение. То ли припомненные рассказы мастеров о нечисти, бродившей по лесам во время о́но, то ли буйная фантазия превращали постепенно волка, которого он начал рисовать, в нечто совершенно чуждое этому миру. Он укоротил длинную оскаленную морду, превратив в подобие человеческого лица, распрямил спину, украсив гребнем костистых отростков и продлив чешуйчатым хвостом. Карандаш летал по бумаге, воспроизводя всё новые и новые черты. Он тщательно прорисовал крылья – широкие и перепончатые. С исступлением нанес на бумагу фаланги длинных пальцев и страшные сверкающие когти. И капли крови на зубах и, наконец, глаза…
Он так измучился, что сразу же забылся сном, едва карандаш нанёс последний штрих. С листка, выпавшего из его руки, в потолок ненавидящими глазами смотрела она – горгулья, демон ночи. А её живое воплощенье заглядывало в этот самый момент в окно. Яростные глаза под кожистыми веками туманились странной, не свойственной им задумчивостью, когда она смотрела на хрупкое тело, раскинувшееся на кровати, на печальное во сне лицо, на тонкую руку с синеющими венами, по которым бежала тёплая человеческая кровь.
На следующий день Хельг завершил портрет Леи. Он завершил его по памяти – девушка весь день была занята в лавке отца. И теперь, глядя на эти розовеющие щёки, улыбающиеся губы и смеющиеся глаза, сам удивлялся его похожести. Порой ему казалось, что ещё чуть‑чуть, и портрет заговорит с ним тихим и нежным голосом возлюбленной.
Благодаря этому, он не скучал как обычно без неё целый день и, не заметив наступления вечера, очень удивился, когда она принесла ему ужин.