Обо мне рассказывали столько всяких глупостей, что можно с ума сойти. Уж так нам хочется на всех, и особенно на девочек, навесить ярлыки! Я обязательно должна была быть либо той, либо другой: паинькой или злюкой, всеобщей любимицей или изгоем, красавицей или уродкой, принцессой или ведьмой. Непременно было нужно, чтобы я любила Анжелику до безумия или считалась ее злейшим врагом; чтобы мы поссорились из-за мальчика или платья, из ревности или зависти; чтобы мы желали смерти друг другу или до конца жизни вместе пили мохито в портовом баре, обсуждая парней; в некоторых газетах даже писали, что одна из нас была влюблена во вторую, а вторая посмеялась над ее чувствами. Словом, либо все, либо ничего. Похоже, журналистам, полиции, да и жителям Бувиля, на чьих глазах мы выросли, трудно было представить настоящую дружбу со всеми ее спорами, уступками, сложными и порой противоречивыми чувствами. Ни одна версия по моему делу (именно «по моему делу»: пусть я и прославилась, но пока рано говорить обо мне в третьем лице) не имеет ничего общего с правдой. Признаюсь, мне случалось завидовать Анжелике. Кто ей только не завидовал! Она обладала такой красотой, какую обычно встречаешь лишь в кинофильмах или журналах. И что самое удивительное, ей никакого дела не было до своей внешности. «Я здесь не для украшения», – так она, изящно пожимая плечами, реагировала на комплименты, которые постоянно получала до инцидента в лодочном сарае. Нет. Прошу прощения, это не инцидент. Все вокруг меня говорили именно так.
Как-то раз Ирис, поправляя, как идеальная хозяйка дома, букет цветов, бросила будто невзначай: «Анжелика такая красавица, на ее фоне ты совершенно теряешься, твоя заурядность только подчеркивает ее красоту». Эти убийственные слова Ирис произнесла тоном, каким обычно говорят комплименты. Она всегда отпускала подобные фразочки в самый неожиданный момент: когда я шла по коридору в ванную, едва проснувшись, или когда уже с рюкзаком за плечами собиралась идти в школу. Победа нокаутом за долю секунды. Ее обворожительная улыбка была как огнемет, из которого она палила по мне. Иногда Ирис подходила сзади, когда я сосредоточенно делала уроки, и слегка щипала меня двумя пальцами в районе груди или у основания шеи, всегда в том месте, которое скрыто футболкой, так что следов видно не было. Захватит кожу и провернет, впивая в нее свои ногти гранатового цвета. Порой мне даже снилось ночами, как я вырываю их у нее один за другим.
Однажды я попыталась поговорить об Ирис с отцом. Сквозь слезы я рассказала о том, как она меня унижает, щиплет, дергает исподтишка за волосы, о ее злобных выходках. Но он вскипел:
– Да понимаешь ли ты, сколько Ирис для тебя делает? Тебе очень повезло иметь мачеху, которая так заботится о тебе, хотя ты ей и не родная. Сделай одолжение, не донимай меня больше своими детскими глупостями.
В тот день я поняла, что осталась совсем одна. Выбора у меня не было, и я смирилась, научилась жить с Ирис, избегать ее, предугадывать вспышки ее гнева и, стиснув зубы, терпеть. Больше я никогда не плакала прилюдно. Это для слабаков. Я позволяла себе плакать только в воде, потому что там слез не видно.
Хоть бы она сдохла!
Хоть бы все они сдохли!
