Всадники уныло сидели в седлах, пряча замерзшие руки в рукава шинелей и стараясь поглубже втянуть голову в плечи, чтобы за шиворот не текло с кожаной каски.
– Как вороны на плетне, – резюмировал Оболенский, разглядывая меланхоличные лица, покрытые капельками влаги. – Ежели бы мадамочку увидали, враз, полагаю, оживились бы, – заржал он, но на шутку никто не отреагировал.
Люди устали и были голодны. Провиант и фураж затерялись на казавшемся бесконечным Смоленском тракте.
– Ну и место нам досталось, – прочистив горло, произнес Рубанов, глядя на мокрое поле, покрытое низким жестким кустарником и к тому же изрытое рвами и ямами. – Егерям как раз впору, а не кавалерии, – бурчал Максим,– я бы того квартирмейстера, кто оную позицию выбрал, заставил бы вместе с нами наступать и с удовольствием бы поглядел, как он расшибет свою глупую башку, когда конь влетит в яму.
– Что вы там бубните, Рубанов? – поинтересовался Оболенский.
– Да вот, делаю предположение о происхождении сих отверстий в земле, – склонился Максим, заглядывая в наполненный водой небольшой ров.
– Ну и к какому выводу пришли, господин поручик? – тоже заглянул в яму князь.
– Скорее всего, здесь брали глину для кирпичей на постройку провиантского склада, набитого мясом и хлебом, – сглотнул слюну Рубанов.
– Или для винной лавки, – в свою очередь, захлебнулся слюной Оболенский.
– …Однако не исключено… – не слушал его Максим, – …что здесь искали клады на Ивана Купалу. Может, на дне этой затопленной водой впадины находится сундук, полный…
– …Водки! – перебил его, алчно сверкнув глазами, Оболенский, и друзья засмеялись, с удовольствием видя повеселевшие лица гвардейцев.
Но далее развить тему впадин и трещин они не успели.
Отдаленный гул канонады стал быстро приближаться к ним, и на дороге показалась неприятельская пехота.
– Палаши к бою! – взвыл обрадованный штаб-ротмистр. – Сейчас согреемся, – уже тише произнес он, по старой привычке занимая место перед своим бывшим взводом.
Лесницкий оказался позади него, разглядывая холодными голубыми глазами противника.
У Вебера, от непогоды что ли, заломил палец, и он незаметно уехал с первой линии.
– По-о-о-лк! – услышали голос Арееньева. – С места в карьер – марш!
И куда делось уныние… Размахивая над головой палашами, полк пошел в атаку. Усталые лошади, стараясь не попасть в яму и скользя по грязи, медленно набирали скорость.
Французы, не ожидая встретить здесь русскую конницу, растерянно крутили головами. Затем кое-как пришли в себя и дали не дружный залп. Построиться в каре пехотный полк не успел и был изрублен русскими.
Максим наблюдал за Сокольняком, рассчитывая в случае чего подстраховать его. Но подпоручик преобразился, лицо его пылало вдохновением боя, а длинная нескладная фигура, казалось, стала продолжением палаша.
Он бесстрашно врубился в ряды пехоты, хлестко нанося удары, гибко наклоняясь то вправо, то влево, хорошо контролируя поле боя перед собой и вовремя реагируя на противника, стремящегося нанести удар.
«Неплохо, неплохо!» – мысленно похвалил его Рубанов, поискав глазами Кешку.
Тот бился невдалеке, и сбоку его опекал Шалфеев.
«Тоже привыкает!» – с удовольствием отметил, привстав на стременах и нанеся страшный удар пытавшемуся поразить его штыком усатому пехотинцу. И тут же заметил две небольшие полевые пушки, полностью подготовленные к стрельбе и направленные на его взвод.
– А-а-а! – раздирая губы коню удилами, направил жеребца на суетящихся артиллеристов.
Один из них подносил к фитилю горящий запал. Рука сама, не успел он решить что делать, рванула пистолет, и, не целясь, Максим выстрелил в канонира. Француз в это время повернулся к нему боком, и пуля ударила его под лопатку. Взмахнув руками, он рухнул сначала на колени, а затем голова его ударилась о лафет, а руки обняли ствол родной пушки.
– Взво-о-о-д! – заорал Рубанов, стараясь привлечь внимание к другому орудию.
В это время грянул выстрел, он даже не расслышал его в грохоте боя, а только почувствовал шелест картечи у виска. На секунду ему показалось, что смерть обняла его и что-то призывно шепчет.
Стряхнув наваждение, он налетел на артиллеристов, и палаш стал яростно кромсать мягкую теплую плоть.
Затем Рубанов плакал, стоя над изуродованным картечью телом друга детства.
– Кешка-Кешка! – шептал он, глядя на развороченную грудь под искореженным колетом. Рядом стоял Шалфеев и тоже шмыгал носом, вытирая кровь со лба.
Потом снова в бой…
Больше он не кричал. Стиснув зубы и сузив глаза, молча рубил попавших под руку французов, итальянцев или пруссаков. Ни капли жалости к людям не было в его сердце. Жалел лишь лошадей, стонущих от ран и умирающих по прихоти этих жестоких людей, которым они так верили и которых любили.
Со всех сторон обрушились удары на отступающую французскую армию. Войска Милорадовича теснили противника с тыла, Голицын наносил удары в центре, а Тормасов отрезал путь к отступлению.
Французы метались, словно мыши.
Двигавшийся к Красному корпус Богарне был разбит. Такая же участь постигла корпус Даву.
Французы прятались по лесам, бросая оружие, пушки и обозы.
