Огромный Оболенский, не говоря уж о Нарышкине, танцевал легко и свободно и вальс, и мазурку, но любимым танцем, приводящим в восторг необузданную его душу, был, конечно, котильон… в стиле а-ля Оболенский! Так князь называл популярную в Европе фарандолу. Левой лапищей он тащил за собой купчиху, она – Максима, тот – одну из дочерей, замыкал шествие Нарышкин. Князь заставлял их скакать через табурет, прыгать по дивану, водил из комнаты в комнату, стуча ботфортами и дико при этом вопя, часто в ажиотаже хватал штуцер, выводил команду во двор, и апофеозом всему был громкий выстрел, от которого соседский дедушка упускал в перину … Марфа в такие вечера уходила ночевать к родственникам, то есть дома практически не бывала…
Поручика Вебера потрясли не творившиеся беспорядки, а то, что юнкера сумели приручить эту взрывоопасную купчиху с ее дочками. «Даже свою скобяную лавку забросила, – недоумевал Вебер, – все дома, сидит… Как говорят русские, медом ей чего-то там помазали, что ли?..» Но принимать решительные меры он теперь опасался.
В конце июля полк начал готовиться к походу в Красное Село, где после недельной подготовки предстояло провести перед царем двусторонний маневр. За день до марша в Стрельну прибыл отдохнувший и посвежевший ротмистр Вайцман. Отпуск у него еще не закончился, но принять участие в сборе всей гвардии он посчитал своей обязанностью – а вдруг его заметит и отличит сам государь-император?!
С новыми силами и отдохнувшей глоткой Вайцман рьяно взялся за наведение порядка и дисциплины. Рядовые конногвардейцы чистили мелом кресты и медали, у кого они имелись; доводили до жаркого блеска пуговицы колетов, ваксили сапоги, полировали шомполом шпоры, чтобы стали точно серебряные, брились и фабрили усы и бакенбарды.
Купчиха ревела белугой, размазывая по лицу обильные слезы и вздрагивая всем своим необъятным телом. Не уступали ей и дочки, без конца обнимавшие юнкеров и мешавшие им паковать вещи. Громкие рыдания звучали сладкой музыкой в волосатых ушах соседского дедушки. Чтобы лучше слышать и наслаждаться каждым всхлипом, он сдернул с лысой головы колпак и, держа на коленях пустой горшок, временами выбивал по его днищу победный марш Преображенского полка…
В последний вечер перед походом купчиха устроила прощальный ужин. В центре обильного стола на круглом фарфоровом блюде с целующимися голубками красовалась огромная ЖАРЕНАЯ КУРИЦА…
В лагере под Красным Селом командиры расписывали по минутам «внезапные» атаки и перестрелки, время обязательного ночного стояния в полной форме в «главных силах» возле оседланных лошадей, наступление на «противника» сомкнутыми колонами и отступление под прикрытием фланкеров. Затем наступал самый щекотливый момент – раздел полков на царские и супротивные, что всегда вызывало большой шум к споры, так как супротивной стороной быть никто не желал. Генералы орали друг на друга и бросали вверх пятак, загадав на орла или решку… Их полки в это время скакали сомкнутым строем, отрабатывая уставную посадку. Кавалерийские офицеры хвалились и охотно показывали друг другу хитроумные пиаффе, пируэты, кабриоли и галопады, пили по вечерам мадеру, шампанское и водку, играли в карты и ждали приезда государя.
В этом году смотр проходил в великой спешке, так как его императорское величество готовился в сентябре встречаться с Наполеоном в Эрфурте для подтверждения Тильзитского трактата.
За время стояния в Стрельне юнкера отвыкли от дисциплины и службы, поэтому приноравливаться к езде сомкнутым строем на трезвую голову казалось для них делом тяжелым и неблагодарным. Вебер, встречаясь с ними, ласково улыбался и расспрашивал о здоровье.
– Никак, какую-то гадость готовит… – предположил Максим.
– Да полно вам, юнкер, это равнозначно попаданию ядром в воробья… – самонадеянно уверял Оболенский. – Чего он нам сделает?
Нарышкин держал сторону Рубанова.
– Неспроста немец миндальничает, – тоже утверждал он.
По соседству с Конногвардейским расположился Кавалергардский полк.
– Господа, может писарей проведаем? – со смехом предложил Оболенский.
Писарей они не встретили, зато наткнулись на трех нахальных кавалергардских юнкеров, от которых за версту разило мадерой. Как и положено гвардейским кирасирам, росту те были высоченного и наглости необычайной. Один из них, необыкновенной красоты юноша с прекрасными черными глазами, опушёнными длинными ресницами, выставив вперед ногу в тусклом нечищенном ботфорте и дохнув свежим запахом вина, загородил дорогу. Даже Нарышкин рядом с ним казался бледной невзрачной тенью.
– Господа! – мягким бархатным голосом произнес он и снял черную кожаную каску с медным налобником. Влажные вьющиеся волосы цвета воронова крыла упали ему на лоб, оттенив глубину глаз, и рассыпались по плечам, подчеркнув чистоту кожи. – Господа! Что это за незваные гости шпионят в нашем полку?.. – Его пунцовые губы капризно изогнулись, приоткрыв белые, словно снег, ровные зубы.
