Продолжить он не успел. Выдвинув вперед нижнюю челюсть, Оболенский сделал шаг и, трагически улыбаясь, поставил пыльную тяжелую подошву на тупой носок его сапога, для надежности покрутив ступней из стороны в сторону. Красавчик взвыл и попытался выдернуть ногу из-под пресса. Его товарищи поначалу ничего не поняли и нахально ухмылялись, но затем один из них, широкоплечий и статный, обогнул корчившегося друга и толкнул Оболенского в грудь, тут же получив от него по зубам. Другой, медведеподобный широкогрудый юнкер, набычив мощную шею и зарычав что-то, бросился на князя. Красавчик, прихрамывая на правую ногу, покинул поле боя.
Сделав знак не вмешиваться Нарышкину и Рубанову, Оболенский, ухарски ухая, методично бил огромными кулаками в голову медведеподобного, но тот с честью выдержав удары, сам взмахнул немалым кулачищем, и голова князя дернулась от полученной оплеухи. Вытерев кровь с губы, второй юнкер, не удостоив Рубанова и Нарышкина вниманием, что задело Максима, кинулся на Оболенского.
С каждым по отдельности князь бы без труда справился, но двое кавалергардских юнкеров стали брать верх, поэтому, несмотря на данный ему знак, Рубанов вступил в схватку и отвлек на себя статного кавалергарда с разбитыми губами. Злости к нему Максим не испытывал, поэтому бил не сильно. К тому же все настроение портил путающийся под ногами палаш.
– Что, заметил теперь меня? – подбивая в придачу к губам нос противнику, поинтересовался Максим и тут же ослеп на один глаз от пропущенного удара.
Последним, как всегда, вступил в битву Нарышкин, с ревнивой радостью раскровянив перед этим нос что-то попытавшемуся сказать красавцу. Рассудив, что Оболенский справится сам, он кинулся на помощь Рубанову. Их противник сразу скис и попытался вести переговоры, взывая к офицерской чести.
– Двое на одного! – акцентировал их внимание на правах человека, слабо защищаясь и пропуская удары.
– А вы как на нашего друга?! – не остался в долгу Нарышкин и, деловито сопя, работал по корпусу, пачкая ободранными пальцами белый колет противника. – Господина Руссо начитались? – от корпуса перешел к лицу. – «Общественный договор» понравился?
Максим, сжимая и разжимая зудящие пальцы, отошел в сторону.
– Понял теперь о правах! – добил соперника Нарышкин.
Рубанов покачал головой и обернулся. Медведеподобный тоже валялся в ногах Оболенского. От палаток на помощь кавалергардам бежала подмога.
– Господа! – оттащил он Нарышкина. – Пора начинать отступление без помощи фланкерной цепи. – Обхватил мощные плечи князя и потащил в темноту ночи…
Следующий день был последним перед маневрами. Ночью планировалось стояние в «главных силах» при лошадях и по полной форме, а затем наступление сомкнутой колонной.
Утром Вайцман ахнул, в бессильной ярости обозрев лица юнкеров, украшенные синяками. Причем, к его тайному удивлению, самым разукрашенным являлся огромный Оболенский. Вебера юнкерские синяки привели в превосходнейшее расположение духа.
– Поставим их, господин ротмистр, в последний ряд, дабы не дай бог на глаза его императорскому величеству не попались… – полюбовался он подбитым рубановским глазом.
– А великий князь Константин, а полковник Арсеньев? – горестно воскликнул Вайцман, неприязненно глядя на юнкеров.
«Веберу-то наплевать! – думал он. – А с меня начальство спросит… В крайнем случае, сошлюсь на отпуск, – успокаивал себя, – и дернул черт приехать…» – переживал ротмистр.
– После маневров всех на гауптвахту, – распорядился барон, подняв еще выше настроение Вебера.
После ночного стояния подмерзшие кирасиры, сидя верхами, готовились к «внезапной» атаке сомкнутым строем. Юнкеров начальство не обнаружило, и это успокаивало Вайцмана. «Майн Готт! – молился он своему немецкому богу. – Отличи меня перед государем!..»
Настало прекрасное летнее утро. Восходящее солнце блестело на штыках замерзших солдат. Император благосклонно взирал на ровные колонны пехоты и конницы. Серая лошадь под ним беспокойно била копытом, мешая государю насладиться красочным видом войск. Ласково улыбнувшись, он добродушно похлопал ее по шее. Рядом с Александром на вороном жеребце сидел его брат, цесаревич Константин Павлович, а чуть сзади – главнокомандующий Барклай де Толли и Аракчеев. За ними располагались генералы, офицеры генерального штаба и адъютанты. У государя было прекрасное настроение – то ли из-за начинающихся учений, то ли благодаря ясному солнечному дню. Он кивнул, давая разрешение к «внезапной» атаке.
Сомкнутый строй тяжелой кавалерии, получив команду, медленно набирал скорость. Государь и свита, стоя на возвышении, с интересом наблюдали за рослыми латниками, летевшими на «врага». Земля дрожала под копытами лошадей Конногвардейского полка.
– Молодец Арсеньев! – похвалил император. – Знатно выучил своих орлов.
