Хлебников, однако, выполнить просьбу не помышляет — о том свидетельствует принятая им поза — вольно откинулся на спинку кресла.
— Кто прислал телеграмму? — интересуется Самойлов, предоставивший на длительное время спорящим полную свободу, — ему явно надоела эта игра в кошки-мышки.
— Какое это имеет значение? — юлит Хлебников.
— Сейчас все имеет значение! — вскипает Самойлов. — И перестаньте, пожалуйста, Олег Фабианович, разыгрывать здесь роль начальника разведки, пекущегося о конспирации своей агентуры!
Хлебникову не остается ничего другого, как протянуть телеграмму.
Прочитав текст, Самойлов обращается к Брянцеву:
— Кто такой Карыгин? — И тут же вспоминает: — А, это проштрафившийся бывший секретарь обкома, что сидит у вас на кадрах.
— Угу, — подтверждает Брянцев, вспомнив старую истину, что один враг может причинить больше вреда, чем сто друзей принести пользы, — враги куда активнее. Не сдержав себя, глухо произносит:
— Ну и сукин сын. Я дал ему указание послать в Ашхабад человека, чтобы выяснил причину отслоения, а он…
Хлебников расплывается в торжествующей улыбке.
— А Брянцев, оказывается, человек скрытный. Все знает, но делает невинные глаза и говорит то, что есть на самом деле, только когда деваться некуда. Ну и артист!
— Просто он не спешит с выводами, — вступается за Брянцева профессор Дубровин. Передвинув очки на самый кончик носа, присовокупляет, сожалеюще покачав головой: — А вот вы, Олег Фабианович, проявляете излишнюю торопливость. Непозволительную для ученого. Да-с!
— Верно, я тороплюсь! — не утратив бодрости духа, соглашается Хлебников. — Тороплюсь предупредить сотни, а возможно, и тысячи аварий! А что касается ваших теоретических домыслов, уважаемый Клавдий Яковлевич, то вынужден заявить: все они умозрительны, поелику вопрос старения резины отнюдь не вашей компетенции!
Лицо Дубровина, мирное, благодушное, с наивными детскими глазами, заливает краска возмущения. Все ждут, что он взовьется, но нет, профессору и на сей раз не изменяет выдержка.
— Простите, коллега, я на это совещание не напрашивался, — размеренно говорит он, в отличие от других поднявшись. — Меня пригласили как представителя Центрального научно-исследовательского института шин, очевидно доверяя как специалисту. Позвольте предположить, что, выскажи я мнение, соответствующее вашему, мою компетенцию вы не подвергли бы сомнению. Далее. Следуя вашему примеру, я вынужден отбросить соображения вежливости и такта и сказать вам, дорогой Олег Фабианович, что я никогда не заедал заводских работников за то, что они разгрызли орешек, который оказался не по зубам мне, и не навязывал свою державную волю. Вот так-с. — И как ни в чем не бывало сел на место.
Чувствуя, что Дубровин склонил людей на свою сторону и не найдя, чем ответить на его выпад, Хлебников решает ввести в бой главный резерв. Он выразительно смотрит на Чалышеву, но, увидев, что та не воспринимает безмолвную команду, наседает:
— Ксения Федотовна, вы приглашены сюда не в качестве благородного свидетеля. Мы хотим услышать ваше компетентное мнение. Вы у нас самый крупный специалист по антистарителям, прошу разомкнуть уста.
Чалышева встает с явным нежеланием и, уставившись куда-то в пространство, говорит не только тихо, но и с какой-то простодушной мирностью в голосе, заставляя окружающих до предела напрячь слух.
— ИРИС-1, или, как мы называем его в институте с высоты нашего величия, «туземный антистаритель», не ухудшает качества шин. Я не оговорилась. Не ухудшает, а наоборот, улучшает его. В этом я убедилась, когда по совету Анатолия Родионовича Самойлова поехала на завод и без обычной академической предвзятости при решении чужих проблем ознакомилась с работами, ведущимися в «академии рабочих», как нарек Олег Фабианович институт рабочих-исследователей. Это изумительно, товарищи! То, что они делают, чего достигли, заслуживает самой высокой похвалы. — Голос Чалышевой зазвучал взволнованно. — Мы ведь в институте, грешным делом, не торопимся. Да, не торопимся, — повторила она, заметив две-три скептические гримасы, — потому что не ощущаем кожей своей, как они там, первоочередных нужд производства. Больше того, мы даже не знаем их во всем объеме и многообразии, ибо они не берут нас за горло. Я преклоняю перед заводчанами колени и заявляю со всей ответственностью: нам у них многое следовало бы позаимствовать. И ярость, с какой они ведут исследования, и нетерпимость ко всяким проволочкам, и бескомпромиссность суждений, и эмоциональный заряд почти взрывной силы.
Брянцеву показалось, что он сходит с ума. Если бы все это говорил Хлебников, он не так удивился бы. Хлебников — натура экспансивная, горячая, увлекающаяся, такому легче развернуться на сто восемьдесят градусов. Но Чалышева… Та самая Чалышева, которую воспринимал как манекен, как длинноногую деревянную куклу, Чалышева, у которой ни разу на его памяти не проскользнула живая интонация в голосе, так мужественно, так по-человечески искренне и достойно отказалась от своих убеждений. Это было непостижимо.