И вокзал, и привокзальная площадь, и улица, берущая отсюда свое начало, — все было в этом стариннейшем русском городе новым, большим, красивым, и Брянцеву показалось, что в Ярославле он никогда не жил. Только площадь Волкова, где вышел из троллейбуса, узнал. Здесь все оставалось нетронутым с тех пор, как он уехал в Сибирск: и гостиницы — их две, и Театр имени Волкова, выдержанный в стиле модной для начала XVIII века модернизированной московской классики. Здание это, вспомнилось, было предоставлено в распоряжение будущего выдающегося актера, а в ту пору страстного любителя театра купеческого сына Федора Волкова, предком весьма почитаемого поэта Аполлона Николаевича Майкова. А еще вспомнилось, что когда-то, давным-давно, на заре становления Руси, город претерпел, как, впрочем, и многие другие русские города, бессчетные набеги разноплеменных и разноверческих («И отец, и братья, и чады нашея, аки воды многия, землю напои…») золотоордынских конных полчищ и других «поганых» степняков, пожары, мор и, как другие города, снова и снова возрождался к жизни и устоял навечно.
С жильем повезло. Только-только закончилось какое-то межобластное совещание, свободных номеров оказалось вдосталь.
Тщательно побрившись, Брянцев вышел на улицу, и сразу его внимание привлек огромный стенд шинного завода, установленный вдоль тротуара. Подойдя к нему, принялся рассматривать большие, отлично выполненные фотографии. Новые шины, новые станки, новые цехи.
Да, изменился завод за тринадцать лет. До чего же стремительно бежит время! Почти двадцать четыре года прошло с той поры, как, окончив школу, он появился в Ярославле и устроился учеником в сборочный цех яшз.
Ох и хлебнул он тогда горя! Работа не клеилась, он никак не мог научиться, казалось бы, нехитрому делу надевать один на другой резиновые браслеты на барабан строго по центру — непременно чуть перепускал, приходилось перемещать обратно. Первый браслет он надевал без особого труда — резина к металлу не очень-то прилипала, передвинуть ничего не стоило, — а вот с остальными, если не попадал сразу по центру, была беда: браслеты слипались, образовывали складки, и расправить их никак не удавалось. Его наставник Прохор Кондратьевич, старый, опытный сборщик, отличавшийся завидным педагогическим терпением, и тот выходил из себя от Лешкиной неуклюжести. Даже грозился погнать в отдел кадров, чтобы подобрали ему работу попроще. «Чего в грузчики не подашься? — подстрекал, бывало, он. — Чего к сборке прилип? Силища у тебя — как у молодого медведя, а сноровки… Нету у тебя сноровки. — И снисходил: — Ладно, покажу уж еще разок».
«А может, Кондратьич туп, как дуб, научить не умеет», — хватался Лешка за спасительное предположение, и несколько дней оно поддерживало душевные силы. Но Прохору Кондратьевичу дали второго ученика, и по виду щупленького, и с лица глупенького, и будто на смех названного родителями Антеем, а дело у него через неделю пошло, да как! Лешка чуть не плакал от стыда и зависти, чувств, доселе ему не знакомых, — пока что ни себя стыдиться, ни другим завидовать ему не приходилось.
На всякий случай он присматривал себе работу в других цехах. Можно было окопаться в резиносмесилке или в вулканизационном отделении, да не хотелось. Удерживало самолюбие. Из-за самолюбия терпел он и нарекания Прохора Кондратьевича, и насмешки Антея.
«Доходяга, — мысленно глумился над Антеем Лешка. — Я ж тебя одним ударом с ног сшибу». А доходяга лихо собирал покрышку за покрышкой, посматривал на Лешку свысока до отпускал шуточки вроде «велика фигура, да дура», «балбеса учить — что мертвого лечить».
Как удалось в конце концов ухватить точный прием надевания браслета, Лешка объяснить не смог бы, как не мог объяснить, каким образом научился в детстве плавать. Бултыхался, бултыхался в реке, воды наглотался столько, что живот, как барабан, раздуло, и внезапно поплыл. Легко и уверенно. Прохор Кондратьевич диву давался, как это у Лешки ни с того ни с сего все пошло по нарастающей. Антей еще до нормы не дотягивал, а Лешка уже стал перевыполнять норму. Вскоре Прохор Кондратьевич забыл, что только недавно аттестовал своего ученика как пентюха и кичился тем, что сразу разгадал в нем классного сборщика. На первых порах наставник нет-нет и подсматривал, не плутует ли Лешка, не шпарит ли без оглядки, допуская и игнорируя дефекты, шел и на крайнюю меру: нет-нет да и беспощадно вспорет собранную покрышку в нескольких местах, чтобы уличить в надувательстве, обнаружить погрешность. Но погрешностей не было.
Алексей Алексеевич так погрузился в воспоминания, что не заметил, как добрался до заводоуправления.
Честноков не поднялся, чтобы должным образом встретить гостя, не сделал приветливую мину. Взглянул на него исподлобья, холодно спросил:
— Что, опять переманивать рабочих явился?
— На сей раз я с мирными намерениями. С челобитной. Пришел в правую ногу пасть, как говорят у нас в Сибири, — отшутился Брянцев.
— На Дону у вас точнее говорят: «Покорную голову меч не сечет». Так признаешь, что поступок тот был неблаговидный?