Мы остановились у ворот. Несколько человек как раз выходили, о чем-то переговариваясь. Пожилая женщина с сиреневой шляпкой на голове, едва переставляя ноги и устало опираясь на руку молодого парня, постоянно утирала слезы с глаз. В ответ парнишка утешающе поглаживал ее по морщинистой руке, хотя явно не был ей кем-то родным. Просто случайный прохожий, решивший помочь несчастной старушке.
Зачем? Для чего? Ведь вы расстанетесь и забудете друг о друге.
— Иногда чужое сочувствие помогает нам в трудные минуты, — я вздрагиваю и вновь смотрю на Романа, чей взгляд направлен на эту пару. — Это дает силы жить дальше. Возможно, не будь вокруг близких, мы бы сейчас с тобой не разговаривали.
Задыхаюсь от нахлынувших воспоминаний. Раненый Леонид за столом, перепуганная Аня, едва способная двигаться из-за крепких веревок, стягивающих ее по рукам и ногам. Столовая, где стол ломится от еды, а один ковер стоит больше, чем получает любой среднестатистический житель региона в месяц. Кровь, много крови, смеющаяся Лена, точно змея, завораживающая своим голосом и отдающая команды.
«Давай, сделай это».
Пистолет, бледный Рома и капли пота на лбу. Целый огромный мир сузился до одной-единственной комнаты нашего загородного дома. Его рука дрожит, ибо решение принять одновременно легко и в то же время сложно.
«Стреляй».
— Не вспоминай, — прикосновение к моему плечу заставляет очнуться. Моргаю, прогоняя яркие видения, слыша щелчок замка и ощущая прохладу, ворвавшуюся в теплый салон вместе с сыростью. — Я рад, что все закончилось хорошо.
«Ничего не закончилось», — шепчет голос в моем подсознании.
По извилистым дорожкам, касаясь ярких соцветий растений, беспорядочно растущих на кладбище. Мелкая морось заставляет неприязненно ежиться. В будние дни здесь, в тишине могил, не так много народу. Кто-то просто сидит на небольшом пятачке, раскладывая розы и гвоздики на коленях. Другие молятся или пьют водку за упокой души родных. От простых крестов до настоящих памятников — шедевры похоронного искусства, утопающие в горах живых и пластиковых цветов с венками.
«Помним, любим, скорбим» — фраза, которую знает каждый, но старается лишний раз не упоминать.
Никогда раньше не был на могиле дочери Романа. Я знал, что они с Аней, Лерой и Ильей ездят сюда несколько раз в год. Пару раз видел, как Филатова плакала после, хотя никакого отношения не имела к этой маленькой девочке, навсегда оставшейся пятилетней. Раньше Роме было больно. Это было заметно по искаженным чертам, влажному взгляду и горю, застывшем навсегда в синем взоре. Сейчас, наверное, тоже болит, но вместе с этим пришло осознание неизбежного и принятие этого как данности.
Катя умерла. Этого не изменить, остается жить дальше.
— На тебя похожа, — разглядываю фото улыбающейся девочки, смотрящей на нас открытым взором.
Тот же нос, те же губы и, возможно, такой же была бы спасительницей всего и всех. Опираюсь на железную ограду. Задумчиво наблюдаю за манипуляциями Сташенко, пока он убирает увядшие цветы и стирает грязь с памятника. Его совсем не волнует, что пачкаются брюки и влажная трава оставляет некрасивые пятна на коленях. Обрывая небольшие сорняки, не смотрит в мою сторону, однако отвечает совсем тихо:
— Лера тоже так говорит, хотя я убежден в обратном, — он поднимает голову и поворачивается ко мне. Пытаюсь понять его состояние, но не могу. Ничего не вижу, кроме грустной улыбки.
— Знаешь, я хотел лечь с ней рядом, — наклоняю голову набок, прислушиваюсь к монотонной речи, подавая большой букет цветов, который держал до этого момента. — Когда ее хоронили, думал, что вот прямо тут лягу и останусь навечно. Умру, плевать на все. Ощущение, словно кто-то кусок сердца выдрал и разодрал на части.
— Ужасно.
В моем голосе ни грамма сочувствия. Я просто слушаю и принимаю к сведению. В моей голове сидит работник офиса, он устал и хочет домой, но пальцы продолжают стучать по клавишам. Этот мужчина делает пометки, записывая за Ромой каждое сказанное слово. Обычный печатный документ, ничего более.
Рома внезапно улыбается уголком губ, заставляя моего внутреннего секретаря удивиться. Будто только сейчас всмотрелся в экран и увидел кучу опечаток с ошибками, которые подчеркнула программа.
— Не больно, Никит, потому что не даешь себе чувствовать ничего, — сказал он убежденно. — Знаешь, почему от своей Дианы прячешься и на занятиях группы поддержки молчишь?
О, так он и это знает. Нажаловался кто-то, что я вчера не стал опять участвовать в игре «Здравствуйте, меня зовут Иван, и я — наркоман». Про Диану вообще глупо. Я не прячусь, а просто ушел тогда. Выслушал ее отповедь да свалил. Домой надо было. Спать. Дети, опять же, надо их куда-то пристраивать. Я уже третью неделю мусолю вкладку страницы Гугла, но ни по одной ссылке ни разу не прошел и не посмотрел на предложенные мне описания детских домов.
— Не моя она. А на собраниях скучно. Одно и то же, да потому же. Я не принимаю, потому не вижу в них смысла.
