— Что? — вскидываю бровь, переводя взор на Ольгу.
Она поджимает пухлые губы и втягивает носом воздух, черная шелковая ткань блузки натягивается на груди. Недовольна, ну еще бы. Вчера предложил ей переспать, но ее это не устроило. После пары поцелуев завела речь о серьезных отношениях. А я несерьезный хам, со мной разговаривать невозможно. Особенно последние несколько дней.
— Никита, дела так не ведутся, — Скоропадская хмурит темные брови, сжимая папку. — Ты обязан присутствовать на работе. Это важно. Тебя ведь этот процесс тоже касается.
— Ты что, без меня его в задницу послать не можешь? — фыркаю в ответ, отступая на шаг. Оля открывает рот, затем закрывает. — Вот видишь, сама все поняла. За вчера извини, больше приставать не буду. Не в себе был.
Как и все прошедшее время. Сбегая из опостылевшей галереи, пробегая мимо картин известных и малоизвестных художников, я все время что-то анализирую. Только на улице позволяю себе остановиться, прикрывая глаза и вдыхая полной грудью кислород.
Грядет осень, скоро школа, но никакого решения не принято. Каждое утро дети на кухне ждут завтрак, где Федя рассказывает о планах на день. Мне бы сказать все честно, без утайки: ребята, вы подзадержались. Пора возвращаться в суровую реальность.
Но я просто киваю, привычно говорю, что мне плевать на их идеи. Потом мы собираемся, шагая вместе в приют для животных. Или зоопарк, где Блажена показывает шумных гиен или ведет в закрытый вольер, дабы Василиса могла погладить олененка. Раз за разом, день за днем.
— Быстро ты, — удивляется Солнцева, когда я буквально вбегаю в ворота приюта спустя полтора часа. Она с любопытством осматривает мой чрезмерно формальный наряд. Расстегиваю рукава рубашки, закатывая их до локтя.
— Ненавижу свою работу, — цежу сквозь зубы, проходя в серое одноэтажное здание вслед за хихикающей Солнцевой.
Внутри нет нормального ремонта. Светло-зеленые неровные стены, а вдоль них располагаются двери с табличками: бухгалтерия, директор, ветеринар, специалисты, кладовая и прочее. Местами свалены огромные пакеты с едой для собак, которые еще не успели оттащить, наставлены коробки и стоит парочка сломанных кресел рядом с кадками цветов. Из открытого окна до нас доносится с улицы собачий лай и кошачье мяуканье. Целый день это слушать — застрелиться можно.
— Так брось. Уж тебе-то беспокоиться о деньгах.
— И куда потом? Деньги из воздуха не появляются, — недовольно ворчу, сам понимая, как глупо выгляжу. Блажена, идущая впереди меня, неожиданно поворачивается ко мне. Я вздрагиваю, потому что сейчас она невероятно серьезна.
— Никит, — вздыхает тяжело, складывая на груди руки. — Что с тобой происходит?
Она напряженно смотрит, ждет моего ответа. На секунду теряюсь, не зная, что сказать. Прямо как тогда на кладбище с Ромой. Или с Дианой, которая продолжает работать со мной каждый четверг. Я все еще слышу ее хриплый голос за стеной, но больше никаких разговоров. Магия неизвестности пропала, но чем больше мы друг от друга отстраняемся, тем сильнее я чувствую тоску.
Почему? Неужели кто-то способен стать тебе близким всего лишь за несколько встреч? Я не подозревал, сколь важными были для меня те минуты между эфирами, когда нас разделяла дверь и мы делились тайнами.
«Я думал, что ты — Блажена. Парень, который назвал тебя толстой. Я поступил так же».
«Тот придурок из клуба, помнишь? И да, у меня проблемы с питанием. Таких женщин много, но, видимо, Блажена для тебя не представляет угрозы, раз ее ты в этой роли принимаешь».
— Не понимаю, о чем ты, — намеренно не смотрю на Солнцеву, разглядывая местами желтеющие листья на дереве, чьи ветви склонились к распахнутому в коридоре окну.
Дети, Диана, работа, мое прошлое, мир вокруг — все это слишком сложно. Жить нормальной жизнью трудно, иногда просто хочется вернуться в безызвестность. Где есть я, пачка таблеток и покой. Неудивительно, что Гриша вчера заявил о продолжении терапии. Видите ли, он не видит резона прекращать лечение.
Будто можно излечить человека, который в глубине души мертв.
Я вздрагиваю, когда чувствую прикосновение к своей руке. Удивленно смотрю на пальцы, обхватившие мои. Затем перевожу взгляд на лицо Блажены. Решительное выражение напрягает. Все эти недели она была единственным человеком, не пытающимся от меня чего-то добиться. Не осуждала, ни спрашивала. Не толкала умных речей. Будто чего-то ждала. Но, видимо, и ее моя инертность достала. Потому что вопрос о моем состоянии прямо в воздухе повис между нами.
— Ты мне нравишься. Очень, — решительно заявляет она, выбивая воздух из моих легких. Вырываю руку, отступая назад на пару шагов. В груди все сжимается, а она сужает глаза и продолжает. — Страшно?
— С ума сошла? — рявкаю зло, сжимая руку на горле. Кислорода катастрофически мало, будто из недр подсознания чей-то мерзкий голос шепчет в ухо: «Какой хороший мальчик, как ты мне нравишься. Люблю тебя».
— Зато ты хотя бы реагировать начал, — отзывается Блажена, качая головой. — Раздражитель в виде чьих-то чувств — это единственное, что выводит тебя из состояния сна. Ты разговаривал с Дианой?
