Разрушенные полностью

— Тебе нечего стыдиться ни тогда, ни сейчас, никогда. Я благоговею перед твоей силой. — Он начинает спорить со мной, и я просто прикладываю палец к его губам, успокаивая, прежде чем повторить то, что сказала. — Я благоговею перед твоей силой держать все это в себе все это время и не разрушить себя. Ты не испорченный, не изувеченный и не безнадежный, а скорее жизнерадостный, храбрый и благородный. — На последнем слове мой голос срывается, и я чувствую, как под моей рукой его подбородок дрожит, потому что мои слова так трудно слушать после того, как столько лет он думал о себе совершенно обратное, но он не сводит с меня глаз. И уже одно это говорит о том, что он открывается для идеи исцеления.

— Ты прибыл из места непостижимой боли, и все же ты… ты тот невероятный свет, который помог исцелить меня, помог исцелить моих мальчиков. — Я качаю головой, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить свои чувства. Чтобы он понял, что в нем столько света, когда все, что он так долго видел — это тьма.

— Рай, — вздыхает он, и я вижу, как он пытается принять правду моих слов.

— Нет, Колтон. Это правда, милый. Я не могу представить, как трудно было попросить своего отца помочь найти твою мать. Не могу представить, что ты чувствовал, отвечая на сегодняшний звонок. Не могу понять, как тяжело тебе было просто признаться в тайне, которая так долго тяготила твою душу… но, прошу, знай, твоя тайна со мной в безопасности.

В ответ он всхлипывает, его глаза быстро моргают, выражение лица наполнено болью, и я наклоняюсь вперед и прижимаюсь нежным поцелуем к его губам — физическое прикосновение, чтобы успокоить нас обоих. Прижимаюсь губами к его носу, а потом прислоняюсь лбом к его лбу, пытаясь вобрать в себя все это.

— Спасибо, что доверяешь мне, — шепчу я ему, мои слова касаются его губ. Он не отвечает, но мне этого и не нужно. Мы сидим вот так, лоб ко лбу, утешая друг друга и принимая границы, которые были пересечены.

Я не жду, что он еще что-то скажет, поэтому, когда он начинает говорить, удивляюсь.

— В детстве я не знал, как со всем этим справиться. — Безграничный стыд в его голосе захлестывает меня, голова идет кругом от одиночества, которое он, должно быть, пережил в подростковом возрасте. Провожу большим пальцем по его щеке, чтобы он знал, что я с ним, знал, что я слушаю. Он тихо вздыхает, его дыхание согревает мои губы, когда он заканчивает свою исповедь.

— Я попытался быстрее доказать, что не проклят, даже несмотря на то, что он делал со мной все это. В старших классах я прошелся по всему спектру девушек, чтобы доказать себе обратное. От этого я чувствовал себя хорошо — женщины меня хотели и желали — потому что это забирало мой страх… но потом это стало моим способом справляться… моим механизмом. Удовольствие, чтобы похоронить боль.

Шепчу эти слова одновременно с ним. Фраза, которую он произнес в гостиничном номере во Флориде, не давала мне покоя, разъедала меня, потому что я хотела понять, почему он так думает. И теперь я понимаю. Спать со всеми подряд. Трахнуть и бросить. Все это способ доказать самому себе, что прошлое не оставило на нем шрама. Способ наложить временный пластырь на открытые раны, которые никогда не заживали.

Зажмуриваюсь, мои разум и сердце болят за этого мужчину, его голос разрывает тишину.

— Я помню не все, но помню, что он подходил ко мне сзади. Вот почему… — его голос звучит так слабо, что затихает, отвечая на вопрос, который я задала в ночь после благотворительного вечера.

— Хорошо, — говорю я ему, чтобы он знал, что я его слышу, понимаю, почему его лишили возможности принимать такое невинное прикосновение.

— Супергерои, — продолжает он, и от его откровенности у меня перехватывает дыхание. — Даже в детстве я должен был за что-то держаться, чтобы избежать боли, стыда, страха, поэтому я звал их, чтобы попытаться справиться. Чтобы иметь какую-то надежду удержаться.

Чувствую на губах соль. Предполагаю, что это мои собственные слезы, но не уверена, потому что не могу сказать, где заканчивается он, и начинаюсь я. И мы не двигаемся, оставаясь сидеть лбом ко лбу, и я задаюсь вопросом, легче ли ему сидеть вот так — с закрытыми глазами, колотящимися сердцами, стремящимися друг к другу душами — чтобы избавиться от всего этого. Чтобы не видеть отчаяния, боли и сострадания в моих глазах. Но даже несмотря на то, что его глаза закрыты, я чувствую, как цепи, так долго сковывающие его душу, начинают спадать. Чувствую, как рушатся его стены. Чувствую, как из этого места надежда улетает в темноту. Только он и я в месте, где он теперь может следовать своим мечтам, не приближаясь к своему прошлому.