Разрушенные полностью

Мне хочется смеяться, пока разум пытается понять, что именно Колтон мне говорит.

— Что ты… что ты хочешь сказать? — и хоть он еще не ответил, мое сердце учащенно бьется, а пальцы начинают дрожать.

Наблюдаю, как он сглатывает, его кадык дергается, губы складываются в подобие улыбки. Он слегка качает головой, и его улыбка становится шире.

— Не знаю, как это объяснить, Рай. Та ночь была ужасна. Она навсегда запечатлелась в моей памяти — ты, я… ребенок… — его голос затихает, он слегка качает головой, глядя на мгновение вниз, потому что я знаю, он все еще пытается смириться с тем, что мы оба потеряли ребенка. Он прерывисто вздыхает, а когда поднимает глаза, я вижу в них неприкрытую искренность. — Я до смерти перепугался, — говорит он, наклоняясь и нежно целуя меня в губы, прежде чем поцеловать в нос, а затем отстраниться. — Я до сих пор испытываю страх каждый раз, когда думаю об этом и о том, что могло случиться. Я просто не знаю, как это объяснить. — Он громко выдыхает, и я вижу на его лице необходимость попытаться подобрать правильные слова, чтобы выразить свои чувства.

— Не торопись, — шепчу я, зная, что дам ему все время мира, если он попросит.

Он потирает большими пальцами мою щеку, от пронзительности момента по коже бегут мурашки.

— Часть меня… — его голос срывается, и я вижу, как пульсируют мышцы на его челюсти, когда он пытается контролировать эмоции, которые я вижу в его глазах. — …часть нас умерла в тот день. Но это часть меня была мне очень дорога.

Когда он называет ребенка нашим, у меня перехватывает дыхание и руки тянутся к его предплечьям.

— Я сидел в приемной, Рай, с твоей кровью, кровью нашего ребенка на своей коже, и я не думаю… не думаю, что когда-либо чувствовал себя таким чертовски живым. — Эта кроткая улыбка снова появляется на его великолепных губах, но меня пленяют его глаза. Эти зеленые вспышки умоляют и просят, чтобы я поняла слова — высказанные и невысказанные — которые он мне сейчас говорит.

На мгновение он опускает взгляд на свои руки, на его лице мелькают эмоции, когда он вспоминает, что тогда чувствовал, прежде чем посмотреть на меня.

— Кровь ребенка, которого я никогда не увижу, но которого мы создали вместе… — на последних словах его голос срывается, но он не отрывает от меня глаз, убеждаясь, что я вижу в них все — горе, неверие, потерю.

— Все эти эмоции… все, что происходило… попытки переварить все это были похожи на попытки сделать глоток воды из гребаного пожарного шланга. — Он снова выдыхает и на мгновение закрывает глаза, ошеломленный воспоминаниями и тем, как лучше их объяснить. — И я до сих пор не знаю, смогу ли когда-нибудь это переварить, Рай. Но одно я знаю точно, — говорит он, сжимая пальцами мои щеки, усиливая уверенность в своих словах, — когда я сидел в комнате ожидания и доктор сказала мне… о ребенке… меня наполнили чувства, которые я никогда не думал, что смогу испытывать, — говорит он с непоколебимым взглядом и полным благоговения голосом, заставляя мое сердце таять от надежды на то, о чем я никогда даже и не могла себе представить.

Подушечкой большого пальца он вытирает слезу, сбегающую по моей щеке, я даже и не знала, что плачу, и продолжает:

— И сидя в этой проклятой больничной палате, ожидая, когда ты очнешься… я осознал, что ты для меня значишь, что мы вместе создали — лучшие частицы нас соединились вместе. А потом до меня дошло, — говорит он с такой нежностью в глазах, что, когда я открываю рот, чтобы что-то сказать, ничего не выходит. Он мягко улыбается мне, облизывая нижнюю губу. — Я понял, то, что она сделала со мной не обязательно случится снова. Что я могу дать кому-то жизнь, которой у меня никогда не было, Райли. Жизнь, которую ты показала, что для меня возможна.

Воздерживаюсь от слов, врывающихся в мою голову, когда сказанное Колтоном разрушает все виды защиты, которыми я когда-либо оплетала свое сердце. Мои пальцы на его бицепсах напрягаются, а подбородок дрожит от нахлынувших эмоций.

— Нет, не плачь, Рай, — бормочет он, наклоняясь и целуя дорожки слез, бегущие по моим щекам. — Ты уже достаточно плакала. Я просто хочу сделать тебя счастливой, потому что, черт возьми, детка, это ты сделала все другим. Ты позволила мне увидеть, что мой самый большой страх — проклятый черный яд — на самом деле вовсе не был страхом. Он был предлогом не открываться, говоря, что все, на что я способен — это нести боль и заразить своими демонами другого. Но я знаю — знаю — что никогда не смог бы причинить боль ребенку — родной плоти и крови. И я чертовски уверен, что ты никогда не причинишь никому вреда, просто назло мне.

На его глаза наворачиваются слезы, на мгновение он их опускает и качает головой, исповедь и очищение его души, наконец, берут свое. Но когда он поднимает на меня взгляд, несмотря на слезы, я вижу в нем такую ясность, такое благоговение, что у меня перехватывает дыхание. Мое сердце, украденное им давным-давно, несомненно, принадлежит ему.