– Не бойся, мам, она тебя не обидит. Она хорошая, она подруга Джо. Добрая девочка, она принесла Джо куртку, видишь? Не волнуйся. Сейчас мы пойдем спать, и ты успокоишься. Выпьешь какао. Ну же, не бойся…
Тихо, очень тихо Джинни вышла из этого дома. История о похищении потрясла ее куда меньше, чем нежность, с которой Джо обращался с безумной женщиной, которая была его матерью. Остальным следовало бы стыдиться. Почему все, кроме Джо Чикаго, так плохо относятся к своим близким?
Как же ей хотелось нарисовать эту сцену. В том же стиле, что Уистлер написал свою мать: строгая композиция, холодные краски, только вместо исполненной достоинства пожилой дамы в чистом белом чепце и фартуке, на стуле будет сидеть эта несчастная в розовой ночнушке: плоть свисает с костлявых рук, на морщинистых ногах – дешевые желтые тапочки.
Ей хотелось нарисовать и бабушку с дедушкой. Портрет дедушки будет называться «Мужчина, который отводит взгляд». А бабушку она изобразит одержимой. Стремление перенести эти образы на холст было так сильно, что отзывалось в теле болью. Скоро, скоро… И еще нужно нарисовать Джо, поймать его крупные, изломанные, как у великана, черты лица, сальную кожу и потрясающую нежность во взгляде… Как передать эту нежность? Какой цвет использовать? Надо посмотреть, как у Рембрандта. Надо учиться.
И надо сделать еще один звонок. Она нашла в гавани автомат, вставила карточку и набрала номер. Он снял трубку после первого же гудка.
– Пап?..
– Джинни! Где ты, черт возьми?
– В Портафоне. Уже еду домой. А Роберт?..
– Роберт дома. Где ты?
– Возле гавани. Автобус будет…
– Я приеду и заберу тебя. Так быстрее.
– Папа… нам нужно поговорить.
– Знаю. Знаю…
– Давай я подожду тебя в «Сундуке Дэви Джонса»?
– Буду через полчаса.
– Можно поговорить с Робертом? Он далеко?
– Да здесь он. Скоро увидимся.
Он передал ему трубку.
– Джинни?
– Роберт? Он ушел?
– Пока нет… А вот теперь да, я слышал, как закрылась входная дверь. Где тебя носило, черт возьми? Куда ты уехала?
– Боже, Роберт, мне так жаль! Я бросила тебя и сбежала. Но все это меня выбило из колеи… Куда ты потом пошел? Или ты остался с ними?
– Ненадолго. Она плакала и била себя кулаками, я никогда ничего подобного не видел, а он просто… Он испугался, до смерти испугался. Дал мне десять фунтов. Сразу, как ты ушла. Отозвал меня в гостиную, пока она плакала в коридоре, сунул мне деньги и сказал, что это нам двоим…
– Не нужны они мне.
– По-моему, ему ничего другого просто в голову не пришло… Но она ведь сказала, что твоя мать жива, да? Ты поэтому?.. Или из-за ее расистских разговоров?..
– Она жива, да. И я встречалась с ней, Роберт! Вчера вечером.
– Что?! Где? Что произошло?
Рассказывая ему обо всем, что произошло за это время, Джинни поймала себя на мысли: «А ведь он и правда мой брат. Я могу рассказать ему все, и он поймет».
– А потом… Я просто ходила по городу и думала. Все это совершенно невероятно. Сколько себя помню, я всегда мечтала найти маму, и вот нашла ее, но знаешь, что? Я вообще ничего не почувствовала. Мне-то казалось, я буду так рада. Казалось, все сразу станет просто замечательно… Но ничего такого. Ничего не поменялось. Хотя я видела ее картины. Это очень важно.
– Они хорошие?
– Они… Боже, да. Она настоящий талант. Это точно. Но понимаешь, я посмотрела на них и поняла, как должна рисовать сама. Не потому, что их написала моя мама, а потому, что они… Даже объяснить не могу. А про маму забудь. Зато я узнала, за что папу посадили в тюрьму. Он меня украл. Наверное, у тех самых монашек. Ну, если верить Джо Чикаго…
– Ты говорила с Джо Чикаго?!
– Только что от него. Роберт, представляешь, он так хорошо обращается со своей матерью. Ухаживает за ней. Я и подумать не могла. Держу пари, никто не знает. Она сумасшедшая, не может сама поесть – ничего не может, а он обращался с ней с такой нежностью… Боже, так глупо, но я плачу, даже просто вспомнив об этом…
Джинни попыталась взять себя в руки, Роберт молча ждал.
– Когда ты вернулся? – спросила она после паузы. – И что сказал папе?
– Я позвонил ему вчера вечером. Рассказал, где мы были. Переночевал у друга. Который живет недалеко от Ливерпуля, а утром вернулся домой. Я думал, он рассердится, но он только волновался.
– Роберт?
– Ну?
– Прости.
– За что?
– За то, что накричала на тебя. Когда мы ссорились. И за то, как обозвала тебя.
– Ну да, ты разошлась.
– Я больше так не считаю. И тогда не считала.
– Я тоже.
– Просто я так погрузилась в собственные мысли, что не могла…
– Да ладно. Я тут подумал… Ну знаешь, когда мы были у бабушки с дедушкой…
– Мы тогда были на одной волне. Я заметила.
– Какая же они странная парочка… Она ведь тоже сумасшедшая, да?
– Наверное. Я почти уверена. И вся эта история с Артуром и Китти… Ты ее помнишь?
– Китти? Я ее ненавидел. Думаю, на самом деле вся эта история была об Артуре, это он был привязан к дедушке. А Китти была непробиваема, как скала.
– Артур и дедушка. Так странно. И знаешь, когда он рассказал эту историю про папу и мою маму, она звучала так, будто ни с кем ничего подобного раньше не случалось, будто это конец света.
