– Пойду в художественное училище и буду рисовать.
– Как думаете, почему Аннель Батист написала эту картину? Она хотела рассказать зрителям об этом человеке, о полковнике Поле?
– Да… Но не только. Мне кажется, для нее гораздо важнее было посмотреть, что будет, если на холсте рядом с этим оттенком красного окажется этот оттенок желтого. Я бы с этого начала. С маленькой технической детали. И посмотрите на силуэт полковника… Он падает. Но тени нет, поэтому мы не можем сразу сказать, насколько далеко он от пола. Кажется, что он парит в воздухе. Однако если посмотреть на стол и ножку стула, видно: все правила соблюдены, с точки зрения техники тут все верно, его ноги не проваливаются сквозь ковер, никаких ошибок. Просто она намеренно не дает нам зацепок. Это невероятно кропотливая работа, а она справилась с ней и даже не стала это подчеркивать. Просто… Боже, это просто потрясающе. Я в восторге!
Горло Джинни перехватило от эмоций, она замолчала. В обществе Пола Чалмерса она не испытывала ни малейшего смущения, ведь он принадлежал ее миру, миру искусства.
Окинув взглядом другие картины, она сглотнула и смогла наконец снова заговорить.
– Это и есть серия «Выборы»? Боже, что там произошло?
– Все пошло не так, – объяснил Пол. – Много лет Гаити правил диктатор и, похоже, пока демократия дается им нелегко.
Даже смотреть на эти полотна было тяжело: вот изувеченное тело мужчины, покрытое подсыхающей на солнце кровью, брошенное на улице в пыли. Вот труп ребенка, свернувшегося калачиком на пороге. Мужчина в темных очках в церкви, с улыбкой выпускает автоматную очередь в толпу прихожан. Быстрые мазки, простые цвета, за которыми стоит безупречная техника: художница точно знает, как расположены конечности, как падают тени, как строится перспектива улицы, идущей под уклон. Никакого диссонанса между увиденным и изображенным на картине. Ни секунды сомнения. В этом была даже некая безжалостность. Свирепый, немигающий, все подмечающий взгляд хищной птицы.
Помимо этой серии в зале был выставлен еще один небольшой пейзаж, который отличала та же свирепая точность: большой зеленый луг, окаймленный желто-коричневой лентой неторопливой реки. С одного берега на другой перекинулся, но так и не дотянулся до него, наполовину обрушившийся узкий деревянный мост. В воде виднелись обломки досок.
– Разрушенный мост, – удивленно произнесла Джинни, и тут же услышала за спиной чьи-то голоса. Начали прибывать первые гости.
Она поспешила обратно в другой зал, чтобы помочь с последними приготовлениями к фуршету. Вскоре она уже разливала вино, развешивала пальто, предлагала каталоги, как будто все время работала в галерее. Интересно, каково будет однажды прийти на выставку собственных работ, о которых будут говорить, которыми будут восхищаться, даже покупать? Наверное, не так здорово, как писать их. Процесс интереснее всего. И так многому еще предстоит научиться.
И все это время в голове Джинни крутилась одна и та же мысль: «Когда она придет? Какая она? Узнает ли меня?»
Около восьми в толпе гостей началось волнение, и в галерею вошла она.
Оказалось, она ниже ростом, в волосах появилась первая седина, хотя на лице ни морщинки. Это лицо… То же, что и на фотографии в комнате Джинни, но жестче, холоднее, более отстраненное. Беседуя с Полом Чалмерсом и гостями и принимая предложенный стакан вина, она улыбалась, но ни у кого из присутствующих язык бы не повернулся назвать ее очаровательной. Она излучала силу. На ней был выглядевший очень дорогим шелковый костюм кремового цвета, шею опоясывала нить ярких бус, волосы, как и у Джинни, были коротко острижены. Похожи ли они? Заметит ли это кто-нибудь?
Джинни старалась не слишком глазеть на нее и продолжала обходить гостей, открывать вино, убирать грязные тарелки, поддерживать разговоры. Всего гостей собралось около сорока – черных и белых, респектабельных и богемных, – и беседовать с ними было просто. Они приняли как данность, что Джинни имеет право находиться здесь.
Но каждую минуту она следила за тем, где находится ее мать, с кем разговаривает, куда смотрит. Когда та перешла в большой зал, Джинни последовала за ней, набралась смелости и обратилась к ней:
– Прошу прощения… Мисс Батист, могу я вас кое о чем спросить? Вон тот мужчина на картине, почему он рисует на стене веве Эрзуле?
– Так ты знаешь, что это? Знакома с вуду?
Она говорила с американским акцентом, но слово «вуду» произнесла с французским.
– Немного. Мне друг рассказывал. Но я ведь права? Это и правда ее знак?
– Да, все верно. Только я не знаю, зачем он его рисует. Веве вообще не место на стене, они должны быть выложены чем-то съедобным на земле. Наверное, он тоже не понимает, что делает.
– А кто такой полковник Пол?
– Офицер армии. Американцы хотели экстрадировать его и судить за торговлю наркотиками, но среди военных на Гаити он был очень популярен. И тогда кто-то отравил его, подсыпав яд в тыквенный суп.
– Мне кажется, это великолепная картина.
– Спасибо…
