– Меня зовут Эванжелина Артемия Самос, я королева Разломов. – Несмотря на всю мою придворную выучку, я не могу сдержать дрожь в голосе, когда произношу эти слова.
«Королева. Без короля, без отца, без хозяина. Без каких-либо правил, кроме тех, которые я бы устанавливала для себя сама».
Фантазия. Ложь. Правила есть всегда, как всегда есть последствия. Я не хочу в этом участвовать. Никакая корона не стоит цены, которую я бы за нее заплатила. Я успокаиваю себя мыслями об Элейн и вспышкой красного в уголке моего глаза.
– Леди дома Самос. Дочь покойного короля Разломов Воло Самоса и королевы Ларенции из Дома Серпент. Настоящим я отрекаюсь от престола Королевства Разломы и отказываюсь от любых притязаний, которые я или мои потомки могли бы иметь на эту страну и эту землю.
В конце концов, наши речи должны были быть почти идентичными. Тут практически недопустимо полагаться на волю случая или допускать двоякого понимания. Нельзя, чтобы возникло хотя бы малейшее недопонимание, умышленное или неумышленное.
– Выражаю глубочайшее желание о прекращении существования Королевства Разломы, поскольку оно было создано в результате незаконного отделения от бывшего Королевства Норта, и о вхождении бывших его территорий в состав Штатов Норты. Надеюсь, что мне доведется увидеть, как эта земля процветает при свободном правительстве и равенстве крови.
Медленно я беру в руки ручку. Она все еще хранит тепло руки моего брата. Лист бумаги очень плотный, на нем напечатаны те же слова, которые я только что произнесла вслух. Внизу выбиты цвета Дома Самос, черный и серебряный. Я смотрю на документ, чувствуя, что не закончила. Затем я снова поднимаю глаза и смотрю в объектив – в один из тысячи глаз, которые сейчас за мной наблюдают.
Что-то трепещет в окне, на долю секунды привлекая мое внимание.
Это мотылек, крошечный, с темно-зелеными, почти черными переливающимися крыльями. Сейчас день, и его здесь быть не должно. Мотыльки – ночные существа, привыкшие к жизни в темноте. Обладающие замечательным слухом. Все это проносится у меня в голове в одно мгновение, и кусочки мозаики аккуратно складываются вместе.
Это мама.
Волк снова вцепился мне в горло, его острые зубы впиваются в мою плоть. Вот-вот разорвет меня на части. Я не двигаюсь с места только из-за направленного на меня объектива камеры, свидетелей и взглядов огромного количества людей. Я снова чувствую укол чувства стыда – но не могу допустить, чтобы кто-то это заметил. Не могу допустить, чтобы она меня остановила. Мне еще многое нужно сказать – нужно разрушить еще больше ее мечтаний.
Под столом моя рука сжимается в кулак. На этот раз мной движет не ярость, а решимость.
Я всегда думала только о тех словах, которые произнесу дальше. Я не проговаривала их – даже шепотом. Не говоря уже о том, чтобы произнести их перед аудиторией в десять человек – или десять тысяч. И о том, чтобы сказать их моей матери. Эта женщина всегда слушает, и, возможно, теперь она наконец-то меня слышит.
– Отныне я буду известна как Эванжелина Самос из Монфора. Я клянусь в верности Свободной Республике, где я могу свободно жить и любить. Я отказываюсь от своего гражданства в Разломах, Норте и в любой стране, где люди заключены в клетку из-за обстоятельств рождения.
Ручка скрипит по бумаге, и я почти разрываю страницу силой своей размашистой подписи. Мои щеки пылают, но я нанесла достаточно плотный макияж, чтобы скрыть любой румянец, который мог бы выдать, как бешено колотится мое сердце. Вокруг меня все гудит, заглушая жужжание механизмов. Я держусь спокойно и делаю то, что мне сказали. Держу зрительный контакт. Пристально смотрю в камеру. Жду сигнала. Мир сосредотачивается в объективе камеры, и мое зрение начинает расплываться.
Один из Красных техов возится с камерой, щелкая переключателями и жестом приказывая нам с Птолемусом оставаться на месте. Я чувствую, как механизмы прекращают вибрировать, когда трансляция заканчивается и везде, кроме этого места, изображение сменяется черным экраном. Красный опускает палец, и мы выдыхаем и расслабляемся.
Все кончено. С этим покончено навсегда.
Сосредоточившись, я разрываю стоящее позади меня стальное кресло, и мой трон превращается в груду иголок. Это не требует много сил – сталь мне знакома, – но сделав это, я чувствую, как меня накрывает волной изнеможения, и позволяю себе опереться локтями о стол.
Красные и представители Алой гвардии делают шаг назад, опасаясь вспышки моего гнева. Серебряные дворяне лишь бросают на нас взгляды, полные отвращения, – хоть никто и не осмелится сказать что-то нам в лицо. Усмехнувшись, Джеральд направляется к дочери, но Элейн аккуратно уклоняется от него.
Она быстро кладет руку мне на плечо. Я чувствую, как ее ладонь дрожит на моей коже.
– Спасибо, – выдыхает она так, чтобы слышать ее могла только я. – Спасибо тебе, любовь моя. Мое железное сердце.
Кажется, что весь свет, что был в комнате, собрался на ее коже. Она ослепительна, сияет, как маяк, зовущий меня домой.
Я хочу сказать, что сделала это не только ради нее, но не могу открыть рот.
Я сделала это ради себя.
