Если бы я был Озёрным, я бы смог найти утешение, обратившись к какому-нибудь далекому богу с молитвой о руководстве, о благословении, о силе, которая заставит всех увидеть, чего мы можем достичь, если у нас будет воля и шанс. Но я не верю ни в каких богов – и поэтому ни о чем не молюсь.
Мои голые руки начинают неметь; холод оказывает свое действие даже на таких, как я. Я не утруждаю себя щелканьем браслетов и не вызываю свое пламя. Сейчас я зайду внутрь и постараюсь немного поспать. Мне просто нужен еще один бодрящий глоток холодного воздуха и еще один взгляд на бесконечные, как будущее, звезды над головой.
Двумя этажами ниже и, может быть, в двадцати ярдах отсюда у кого-то появилось то же желание.
Я слышу, как скрипят старые дверные петли, когда она выходит на террасу, уже дрожа от холода. Она осторожно закрывает за собой дверь, чтобы никого не разбудить. Ее терраса больше моей, она огибает угол и выходит окнами на город. Она старается держаться в тени, вглядываясь в деревья и кутаясь в теплое одеяло. Ее тело маленькое и тоненькое, движения плавны. От нее веет какой-то смертоносной грацией. Она больше воин, чем танцор. Тусклого света спящего особняка недостаточно, чтобы осветить ее лицо. Но мне это не нужно. Несмотря на расстояние и темноту, я знаю.
Даже без своих молний Мэра Бэрроу все равно умудряется поразить меня в самое сердце.
Она поднимает голову и смотрит наверх, и я вижу ее такой, какой она была, когда мы нашли ее в той отвратительной комнате, в луже крови – как Серебряной, так и Красной. Стены той комнаты были выложены безмолвным камнем. Она лежала на полу, ее волосы были мокрыми и спутанными, глаза ее были закрыты. Глаза Мэйвена – открыты. Такие голубые, такие широкие. Такие пустые. Он был мертв, и я думал, что и ее тоже больше нет. Я думал, что потерял их обоих, потерял в последний раз. Брату бы это понравилось. Однажды он уже отнял ее, и если бы мог, забрал бы ее навсегда.
Мне стыдно в этом признаться, но сначала я потянулся к нему. К его запястью, его шее. Пытался нащупать пульс, которого уже не было. Его тело уже начало остывать.
Она же была жива. Ее дыхание было неглубоким, и с каждой секундой этот хрип становился все тише.
Я знаю, что даже сейчас с ее губ срываются крошечные ритмичные клубы пара – как и у меня. Я прищуриваюсь, надеясь разглядеть ее получше. Все ли с ней в порядке? Изменилась ли она?
Это бесполезно. Она слишком далеко, а освещение дворца слишком слабое, чтобы было видно что-то кроме очертаний ее фигурки, укутанной в одеяло. Я могу позвать ее. Она меня услышит – и плевать, что я разбужу половину поместья. И все же слова как будто застревают в горле, а язык онемел.
Я молчу.
Два месяца назад она сказала мне не ждать. Когда она это сказала, ее голос дрогнул, разбился, как разбилось мое сердце. Я бы не возражал, если бы она ушла молча, не произнося этих слов.
«Не жди».
Подтекст был ясен.
«Если хочешь – можешь двигаться дальше. Если найдешь кого-то другого – хорошо».
Но тогда это не причиняло такую боль, какую причиняет сейчас. Я так и не смог понять, как можно сказать что-то подобное человеку, которого любишь и в котором нуждаешься. Как можно сказать такое ей.
Балюстрада согревается под моими руками, теперь крепко сжатыми и наполняющимися теплом.
Прежде чем я успеваю сделать какую-нибудь глупость, я поворачиваюсь и рывком открываю дверь – только чтобы тихонько закрыть ее за собой.
Я оставляю ее наедине со звездами.
Просыпаясь, я на мгновение забываю, где мы, что мы здесь делаем. Но я вспоминаю. Вспоминаю, кто здесь еще – и кто не заговорил со мной вчера вечером.
«Он видел меня – я знаю, что видел. Он был на балконе и, как и я, смотрел на звезды и горы. И он не сказал мне ни слова».
Грудь сжимается от боли. В голове проносится столько возможных вариантов развития событий, проносятся слишком быстро, чтобы мой просыпающийся разум мог их осознать. И все они связаны с его силуэтом, с тенью, скрывающейся в темноте.
«Он не сказал ни слова».
И я тоже не сказала.
Я заставляю себя открыть глаза, для вида зевая и потягиваясь. Моя сестра и так за меня беспокоится. Не хватало еще, чтобы к списку ее забот добавилась моя душевная боль. Мы все еще живем в одной комнате по моей просьбе. Я уже несколько месяцев не пробовала спать одна – и не собираюсь делать это сейчас.
На этот раз она не суетится вокруг меня. Вместо этого Гиза с суровым видом взирает на свои швейные принадлежности.
– Обиделась на нитки? – спрашиваю я, зевая уже на самом деле.
Она переводит взгляд на меня. Это пугает меня до смерти.
– Начинаю, – говорит она. – Подготовка к гала-концерту займет большую часть моего времени с учетом того, что Бри, Трами, Килорн, ты, Фарли и половина всех, кого я когда-либо встречала, умоляют, чтобы я что-нибудь сшила им к концерту.
Я против воли ухмыляюсь. Я знала, что на самом деле она не оставила бы Бри без наряда. Гиза всегда лает, но не кусается.
– Хорошо, скажи мне, как тебе помочь, – говорю я, спуская ноги с кровати.
