Разрушитель небес полностью

Такое случалось и прежде, но с ним – еще никогда. Королевским наездником всегда становится кто-то из многочисленных бастардов короля – Адский Бегун признает только тех, в ком течет кровь Рессинимусов. Они и держат ядро в узде с помощью Адского Бегуна, или же их выбрасывают, как многих до него. Мальчик отчетливо помнит, каково это – быть выброшенным: холодная сера на улицах, сырой треск косточек землекрыс на зубах, когда не удавалось добыть другой еды, равнодушные взгляды сотен тысяч людей, проходящих мимо него, скорчившегося в ящике из гофрированной жести так, словно он невидимка. Мусор. Его мать по глупости пыталась бежать, уберечь его от такой участи, и поэтому к нему относились как к мусору.

Нет. Он не допустит, чтобы его снова выбросили.

Ученые ошиблись: частые и стремительные сбои в ядре объясняются не энтропией или недостаточными поставками топлива. Это все из-за наездника.

Поначалу он считал, что дело в ком-то известном и опытном, но быстро осознал, что ни один из них не представляет угрозы. Никто из них не знал ответа на вопрос прошлой королевы – вопрос, который чуть не разрушил мир двадцать лет назад и с той же легкостью разрушит его сейчас. Никто из них не знал, как проникнуть настолько глубоко, чтобы отыскать ее. Они были неспособны на это, вечно озабоченные лишь собственным выживанием. Сопротивлялись, сопротивлялись и снова сопротивлялись. Это делал не кто-то из известных наездников. А новичок, отказавшийся сопротивляться.

И он нашел ее на больничной койке.

Мальчик протягивает руку, касается сердца мира, и серебряные волокна пытаются коснуться его в ответ.

почему она? что она дает вам в отличие от меня?

Он улавливает шипение отключаемого проекционного меча, рядом слышится негромкий голос телохранителя.

– Будут еще распоряжения, милорд?

Мальчик поворачивает ховеркресло, дюзы шипят, пронося его над плитками пола и неподвижными телами. В комнате с ядром преобладает тишина и неподвижность, трупы обмякли у пультов управления, вцепившись в неумело спрятанные твердосветные пистолеты. От бескровных ран, нанесенных проекционным мечом, обуглились белые лабораторные халаты, намертво пригоревшие к плоти, рты и глаза широко разинуты в гримасах смертельного ужаса.

– Головы – в ядро. Уберите остальное и приведите лучших.

Телохранитель кланяется.

– Как пожелаете, милорд.

Dēcipiō ~ipere ~ēpī ~eptum, перех.

1. обманывать, вводить в заблуждение

2. лишать ожидаемого преимущества

Сжимаясь всем телом, я неровной походкой бреду по дорожке к Лунной Вершине. Ноги трясутся, мысли путаются, сбивая с толку. Главное – выжить. Нет. Победить.

Я одолеваю по одной ступеньке за раз. Отчаянный лай, постукивание по мрамору, чьи-то пальцы без колец тянутся к крестику на моей груди. Я отшатываюсь, но ноги меня не держат. Кто-то пахнущий молью подхватывает меня и вносит в дом.

– Говорил же тебе не выходить, храбрая девочка.

Моя кровать. Сон, но на этот раз с моими воспоминаниями: кабинет отца весь в дереве, золоте и мраморе. Последние минуты его жизни. У меня в руке его церемониальный кинжал, который я схватила с его письменного стола. Его лицо видно отчетливее, чем обычно в воспоминаниях, – как в реальности, как в приливе застарелой ненависти. Голубые-голубые глаза, голубой-голубой костюм. Морщинки на лбу, вокруг рта… жизнь, которой он жил, а мать больше не может. Его нос, мой нос. Его плечи, мои. Он передал мне по наследству свое тело.

И вместе с ним – свою жестокость.

Отец неподвижен и безмолвен, его руки сложены за спиной. Отвернувшись от единственной дочери, он смотрит сквозь панорамное окно в космос. В пустоту. Его губы – мои губы – шевелятся на отражении в черном окне, голос срывается.

– Я любил ее, Синали.

Ему сложно произнести мое имя. И слово «любовь».

Ему полагалось любить меня. Оберегать.

Ярость, отчаяние и осознание несправедливости вспыхивают во мне как пожар. Этот человек уничтожил мой мир ради репутации, ради «чести», ради места рядом с умирающим стариком – он решил, что власть гораздо важнее меня. Ноги сами несут меня вперед. Рука опускается после замаха. Кинжал, ярко блеснув на свету, становится алым.

Я шепчу ему на ухо:

– Скажи это ей сам.

Cicātrix ~īcis, ж.

1. след давней раны; рубец, надрез

Ракс Истра-Вельрейд смотрит на чахнущие деревья, которые заслоняют окна особняка Литруа. Его багровый ховер тихо гудит за спиной, а в пустом желудке урчит – он не смог проглотить ни крошки за столом, за которым велось обсуждение брака, под пристальными взглядами Отклэров. Мать смеялась слишком сладко, даже когда вцеплялась ногтями в его колено под столом, отец сыпал обещаниями, а Раксу было все равно. Он думал лишь о небесно-голубых глазах, которые наконец-то смягчились.

От улыбки.