Разрушитель небес полностью

Меня окружают сотни друзей. Они двигаются в такт со мной, касаются меня, зовут, они здесь, рядом со мной. Я в безопасности. Теплые пальцы под моей одеждой, теплые губы на моих губах, вкус крови – как соль с медом, и в самой глубине души, увядшей и полуживой, выброшенной на берег неизвестно где, я знаю, что больше никогда не буду одна. Больше никогда не буду мучиться одна в пустом доме, в пустой постели, в луже крови матери. Плакать и улыбаться, и снова плакать горящими слезами, стекающими по лицу. Я тянусь ко всем с распростертыми объятиями – еще, ближе, умоляю, вместе, – а потом что-то грубо оттаскивает меня назад: рука сильнее, чем моя. Чудесные огни и цвета блекнут, тускнеют, мои друзья отдаляются.

– Нет! Я не одна! Пусти меня!

Я отбиваюсь, вгрызаюсь во что-то теплое – в жесткую мышцу, снова ощущаю солено-медовый вкус крови, кто-то чертыхается, но не отпускает меня. Длинный коридор плавает в неоновом сиянии, красное размытое пятно прикрывает меня, прислонив к стене. Волосы оттенка платины поблескивают при вспышках стробоскопов. Я его знаю. Надо ему объяснить.

– Он обещал. После того, как все кончится. Так что нет смысла.

– Что ты несешь?

– Литруа. Человек с кроликом. Он убьет меня, как я и просила. – Смеюсь. – Хочу успокоиться. Но иногда я смотрю на Луну, на восход, на тебя… и тогда даже не знаю.

На мою щеку ложится его ладонь.

– Смотри на меня, Отклэр. Дыши глубже.

Я вдыхаю. Он тоже делает вдох, наши груди соприкасаются, меня пронзает молния, и вдруг появляется желание поглотить его, чтобы остались лишь кости, раздеть и сожрать, вгрызться в него и жить там, где тепло, нежно и полно жизни. Я хочу быть им – лучше. Хочу быть им – любимым. Внезапно кто-то хватает меня за запястье и оттаскивает от него, на обжигающий холодом воздух снаружи. Я падаю, сырая мостовая больно бьет меня.

Слышится ледяной голос:

– Ради всего святого, Ракс, она же под кайфом, пусть с ней разбирается охрана.

Надо мной возвышается багровая размытая башня.

– А как же эта твоя «честь наездников»?

Далекое золотое пятно фыркает:

– Наездников, а не отцеубийц.

– Она тебе родня, Мир.

– Она убивает свою родню, Ракс.

Красное я жажду так, как огонь жаждет дерева (он будет другим, будет нежным, будет хорошим). И даже если золотое ненавидит меня, я тоже жажду его, сильное и чистое, мою сестру (с которой можно тренироваться и засыпать). Я сажусь и тянусь к красному дрожащими пальцами.

– Ты красота.

Глаза оттенка красного дерева моргают. Я придвигаюсь ближе. Пахнет мылом, потом и кожей, я нахожу места, где поменьше ткани, мышцы его живота кажутся бархатными, мои касания становятся медленными.

– Хочу остаться с тобой.

Рокот.

– Т-тебе нельзя.

– Прошу тебя, всего раз.

– Да в конце-то концов! – взрывается золотое. – Ей решать, забирай ее и едем. Мы и так уже задержались.

Я слышу шипение пара из дюз ховеркара на сырой мостовой. Восхитительное тепло поднимает меня, кладет туда, где холодно, и оставляет. Вцепляюсь пальцами в коричневый шелк, но меня отдирают стальные клещи, и его шепот обжигает мне ухо, проникая в него горячей и сладкой черной патокой.

– Прости.

Я падаю лицом в прохладную подушку, перед глазами вертится голубое с серебром. Ховер срывается с места, унося меня куда-то – плевать, куда, хоть в ад, в который попадают грешники. В какое-то темное и пустое место. К бездушному дракону.

одна.

В моем расплывчатом поле зрения рядом со мной в ховере сидит Астрикс, она улыбается, смотрит серебристыми глазами, гладит меня по голове и говорит слова, смысл которых скрыт под другими словами…

никогда одна.

Viridis ~is ~e, прил.

1. зеленый

2. молодой, крепкий, бодрый

Королевский наездник возвращается в сердце мира.

И они тоже.

Их щупальца извиваются высоко вверху, они медленно огибают огромное ядро с нейрожидкостью. На этот раз их трое. Ученые называют их экструдерами. Он не знает, как их называть, знает только, какие чувства к ним испытывает: гнев. Возмущение. Страх. Мальчик одергивает себя: с какой стати ему бояться? Отец подарил ему всю вселенную, и мальчик придаст ей форму, отдавая приказы, вот и теперь он приказывает мыслью без слов:

вернись.

В комнате с ядром повисает тяжелая тишина. Дюзы ховеркресла, в котором сидит мальчик, шипят «с-сбой». Не мигая, он устремляет взгляд на призрачные щупальца, танцующие на фоне темного потолка, и снова командует.

ВЕРНИСЬ.

Экструдеры не реагируют – в отличие от ядра. Серебристые волокна в нем яростно взмывают в литой трубе и бьются об нее, образуя острые серебристые углы как копья, как зубы, стараются по его команде дотянуться до экструдеров, находящихся снаружи.

Экструдеры не подчиняются ему.