Разрушитель небес полностью

– Все поединки, в которых ты участвуешь для сэра Литруа, и все убийства, которые он совершает для тебя… – Тализ тяжело вздыхает. – Господь простит их, Синали. Я слышу Его любовь к тебе даже сейчас, взывающую, чтобы ты приняла Его. Он избавит тебя от страданий и для этого воспользуется мною как своим орудием… Все, что от тебя требуется, – остановиться, прислушаться к своему сердцу, отказаться от гнева, очень тяжкого греха, которым ты так дорожишь, и принять божественное в прощении. Разве твоя мать не желала бы, чтобы ты жила в Его свете?

Я крепче сжимаю свое серебристое копье. Тализ понижает голос, уже не говорит, а шепчет.

– Неужели ты не хочешь жить мирно?

– Мирно? – взвиваюсь я. – А вы дали нам жить мирно, благородные? Или мою мать убили мирно? Ее использовали и выбросили, а затем убили на моих глазах, как ничтожество, и твой король и бог это допустили!

Разрушитель Небес свирепеет по мере того, как мой гнев постепенно заполняет седло – это не обжигающий жар, как у Ольрика, а ровное горение. И опять вспышка воспоминаний: боевые жеребцы модификаций А3 и А4 держатся за руки, но на этот раз оба покрыты ржавчиной. Более новые, современные роботы появляются и растаскивают этих двоих, вынуждая их расцепить руки. Золотистый А4 выплывает из поля зрения серебристого А3, и на меня обрушивается поток чьей-то жгучей ярости, направленной на более новых роботов, которые их разлучили.

не друг, заявляет Разрушитель Небес.

Начинается снижение. Тализ сан Мишель снова старается держать дистанцию, но я больше не собираюсь терпеть ее игры. Я пролетаю дальше, а потом делаю гравитационный маневр по диагонали через ристалище, не достигнув терминуса. Такое столкновение не запрещено правилами, лишь бы копье нанесло удар первым.

Если ей хочется испить боли, в этой боли я ее утоплю.

Мы сближаемся на скорости, она начинает притормаживать, понимая, что я делаю, Пожиратель Грехов отшатывается назад, но не в сторону. Перегрузки слишком сильны, увильнуть она уже не сможет. Ей остается лишь сражаться, и она это понимает. Ее розовое копье колеблется, пытаясь запутать меня, не дать понять, с какой стороны она нанесет удар, – словно иголка в ткани, оно меняет положения так быстро, что я едва успеваю уследить: вверх, левее, ниже. Разрушитель Небес хочет сблизиться с Пожирателем Грехов, взяться за руки с себе подобным, и его желания начинают сливаться с моими: Ракс и Мирей, гель-шоты, тосты, его грудь рядом с моей, и я вдруг понимаю – враг / друг – огонь / топливо. Энтропия. Энергия. Слова означают больше, если заглянуть вглубь. Я – наездница на Кубке Сверхновой. Я снижаюсь в темном пламени бесславия, и мне нужно топливо, чтобы гореть по-прежнему. Враги, друзья, любовь и ненависть – я испытаю все и благодаря этому вспыхну ярче.

Прежде чем умереть, я буду жить.

поклонись, уговариваю я, поприветствуй нашего не-друга как следует.

Разрушитель Небес с готовностью наклоняет голову, копье Тализ проскальзывает между рогов полумесяца у нас на шлеме. Вскрик, вспышка, выпад.

Столкновение.

Мы сошлись вплотную. Металл вдавливается в металл, боевые жеребцы сминают друг друга – взрываются стекло, передачи, кабели, и мы вращаемся, как две птицы в смертельном нырке. Перегрузки играют с моим позвоночником, скручивают меня, пока мне не удается запуском одного из двигателей остановить наше смертельное вращение. Мы зависаем в пространстве. Слова Разрушителя Небес невнятны, он пострадал, но счастлив.

«рядом с другом.»

Кажется, будто мои внутренности скрутило, все тело болит. Мы с Тализ выглядим кремово-голубой карикатурой, смятые вместе каким-то великаном, две металлические куклы, у которых общая искореженная правая сторона. Зрители поднимают рев.

Мое серебристое копье пронзает ее розовый лоб, и я рычу в ее разбитый шлем.

– Катись к чертям.

Chorda ~ae, ж.

1. струна музыкального инструмента

2. потроха (как еда)

Впервые в жизни Мирей Ашади-Отклэр смотрит турнир с ужасом.

Виз озаряет гостиную голубоватым светом. Разрушитель Небес побеждает. Литруа побеждает.

Она переводит взгляд на бабушку, восседающую в шезлонге: прямая спина, пугающе бесстрастное морщинистое лицо. Мирей известно: чем непроницаемее бабушкино лицо, тем сильнее она встревожена, а сейчас ее лицо похоже на чистый холст. Обе они знают, и это знание слышится и в звоне посуды на чайном подносе, внесенном горничными, и в пробирающем до костей стоне стен из древесины тюльпанного дерева: теперь кто-то в этом Доме умрет.

Наконец бабушка улыбается ей:

– Отчего такой обеспокоенный вид? Иди сюда, выпей чаю со мной.

– Но…

– Я уже приняла меры. – Бабушка спокойно наполняет чашку. – Если поначалу мы колебались, то теперь готовы, а с объединенной силой семьи Отклэров не так-то легко совладать.