Разрушитель небес полностью

Мирей бросает взгляд на твердосветную броню стражи у двери гостиной и откидывается на подушки. И правда, Император Зари теперь не столько поместье, сколько крепость. Мимо окон по саду двигаются размытые тени стражников, патрулирующих территорию, сменяя один другого на дежурстве, их серебристые сторожевые робопсы вынюхивают тепловые сигнатуры и сбои в работе электроники.

Их семья в безопасности. А как же иначе. Бабушка улыбается мягче и манит Мирей к себе.

– Подойди. Выпей чаю и дай заплести тебе волосы. Какие длинные они выросли.

Узловатые пальцы бабушки разбирают ее волосы на пряди с изяществом и нежностью, редкой для нее. Бабушка больше любила ее маленькую, по крайней мере, так думала Мирей, но теперь касание ее пальцев напоминает ей, что любовь не исчезает, просто с годами приобретает другой облик.

И когда Мирей несколько часов спустя покидает гостиную, чувствуя, как косы подрагивают за плечами с каждым шагом, именно любовь побуждает ее остановиться, когда из-за угла доносятся голоса горничных.

– …представляешь? Бастардка выступает в турнире за благородный Дом! Такая же простолюдинка, как ты или я. И никаких тебе академий, ни богатств, ни титулов… Немыслимо.

– Но не сказать, чтобы невероятно, – хихикает другая горничная. – Она потрясающая.

Мирей тихо фыркает – потрясающая? В лучшем случае ее можно назвать неплохой наездницей. Но даже ей приходится признать, что предательница заметно совершенствуется с каждым поединком.

– Ей позволили ездить верхом! Никто не останавливает ее, даже король.

Голос третьей горничной звучит тише.

– У меня брат в Нижнем районе, так он говорит, это значит, что двор теряет силу.

– Зато его паранойя растет, – бормочет первая горничная. – Если эти грубияны стражники повсюду хоть что-нибудь значат.

– Паранойя? Ты же видела, что стало с Тэта‑7, и мятежники могут врезаться в жилые районы на другом транспортнике в любой момент.

– Тише ты, Юнис! Брат Эрабет был на Тэта‑7.

– Ой. Прости, Эрабет.

– Это была не Тэта‑7.

Наступает напряженная пауза. А потом слышится:

– То есть… он был на той, другой?

Именно любовь заставляет Мирей запомнить три голоса, и она же следующим утром обязывает ее сдать тех горничных королевской страже, обвинив в измене.

Glaciō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. заморозить

Цветы ждут меня в душевой: мелкие белые шарики среди крупных алых звезд в изящной вазе, аккуратно поставленной на скамью. Снова Дом Отклэров? Нет – ваза больше похожа на первую, из больницы. Я смотрю в визе значение цветов: гипсофила – чистота, пуансеттия – успех. Это от мальчишки в ховеркресле? С какой стати он желает мне успеха? Насколько мне известно, успеха нам с Дравиком не желает никто. К цветам я не прикасаюсь – на случай, если они отравлены, как те розы.

Я включаю воду в душе, стаскиваю с себя костюм наездника. Из заполненной паром кабины смотрю, как на цветах появляются капли – может, в вазе спрятана камера? После Тализ с ее лягушкой все что угодно возможно – в конце концов, осталось еще четыре меча, способных нанести мне удар.

Поправка: три.

– …клэр?

Замерев, я выключаю воду и прислушиваюсь.

– Отклэр?

Набросив простой шелковый халат из тех, какие предоставляет наездникам турнирный зал, я иду на голос и нахожу его источник, а он находит меня и поспешно отводит глаза оттенка красного дерева от почти прозрачного халата, прилипшего к моему влажному телу.

– Ч-черт… – шипит Ракс. – Незачем так подкрадываться.

Я вскидываю брови:

– А по-моему, на этот раз подкрадываешься ты.

Он откашливается, глядя поверх моей головы.

– Ты как, ничего? В смысле, после вчерашнего. Вид у тебя был совсем обдолбанный.

Хватит слушать его. Теперь-то я знаю: враг / друг – огонь / топливо. Я буду жить, прежде чем умру. От Ракса Истра-Вельрейда в этой жизни я могу получить лишь одно, и это не искреннее сочувствие или забота. В лучшем случае – одна ночь вместе.

– Что я могла сделать лучше? – спрашиваю так, будто не слышала его. – В поединке с Тализ? Она действовала с размахом.

Он поджимает губы:

– Так ты в порядке или нет?

Смотрю, как капля пота стекает по его шее в открытый ворот жакета.

– Я передумала, Вельрейд, – тебе есть единственное применение, и это верховая езда. Все остальное бесполезно.

– Смотрю, любишь ты эти слова. «Бесполезно», «бессмысленно». – Он замолкает, пар клубится вокруг нас. Порез на его скуле заклеен так, что его почти незаметно. Повязка на руке гораздо толще. Сначала осколки стекла в спину, потом укус – я только и делала, что причиняла ему боль, а этот болван опять приходит ко мне. – Люди не бесполезны.

– Не все, – замечаю я. – Но ты уж точно.

Я не смотрю на его лицо, но догадываюсь, что он морщится, и радуюсь, что могу хоть чем-то его задеть. Он по-прежнему не сводит глаз с потолка, и во мне нарастает желание испытать его. Я подхожу слишком близко: мое мокрое тело под тонким халатом в считаных дюймах от его золотых пуговиц и вышивки, путаница моих шрамов резко белеет рядом с его красной одеждой. Стыд давно меня покинул – это тело принадлежит мертвой девчонке.