Разрушитель небес полностью

– Но… я же намерена их убить, – не отступаю я. – А они ваши придворные, и вы…

Только тогда он наконец удостаивает меня взглядом свысока, и его возраст становится очевидным, церемониальный макияж не скрывает морщин и пятна.

– Я не стану останавливать тебя, Синали фон Отклэр.

У меня пересыхает в горле.

– Почему?

– Потому что он и меня предостерегал однажды. А я не послушал.

Шут приближается, и король шествует дальше. Затем он садится в великолепный фиолетовый ховеркар, украшенный оскалившимся драконом, который обхватил золотыми когтями сопла, и уезжает.

«Он и меня предостерегал».

Тот самый «он» возвращается, когда толпа благородных успевает поредеть. «Он» проворно заскакивает в серебристый ховеркар Литруа, когда машина низко плывет над посадочной зоной. Мы покидаем дворец, направляясь в Лунную Вершину. «Он» молчит, пока дворец в заднем окне не отдаляется, сделавшись крошечным.

– Ты неплохо осадила Ракса. И я слышал, парней Вестриани отогнала от тебя леди Мирей.

Я игнорирую его:

– Где вы были, пока мы прощались с королем? Вы бросили меня одну.

Дравик улыбается:

– Я знал, что ты справишься.

– Он заговорил со мной. Сказал, что не будет меня останавливать.

– Конвенция, на которую он сослался сегодня, была принята после Войны, но существуют и довоенные, подобные ей. Король не вправе запрещать бастарду заниматься верховой ездой. Предприняв подобную попытку, он тем самым поставит под сомнение довоенную конвенцию и, следовательно, прочие соглашения, принятые до Войны, в том числе те, которыми подтверждено право Рессинимусов на престол. В итоге будут сметены все препятствия на пути к гражданской войне. И королю об этом известно.

– Значит, мы воспользовались против него его же главной силой – двором.

У Дравика блестят глаза – с тем же выражением гордости.

– Безусловно. Во время Войны человечество не могло позволить себе выбирать, кто будет ездить верхом, кто нет: если наездник желает ездить и у него есть доступ к боевому жеребцу, по закону его не имеют права не пустить на ристалище, какими бы ни были его родственные связи и положение в обществе.

– Но после Войны никто из простолюдинов или бастардов верхом не ездил, – возражаю я. – Иначе только это и обсуждали бы по визу.

– Естественно, благородные приложили все усилия, чтобы производство боевых жеребцов жестко регулировалось, а тексты довоенных конвенций держали за семью замками. Простолюдины даже не подозревают о своем праве участвовать в верховой езде. А бастарды если и догадываются, то их убивают прежде, чем они успевают что-то предпринять. В отдельных случаях их ссылают на вспомогательные станции, обрекая на каторжный труд, пока не будет сломлен их дух – или они не умрут. Разумеется, от болезней и травм – никаких грязных игр и насильственной смерти.

Он ни на секунду не перестает улыбаться. Я бросаю взгляд на его трость, сапфиры которой по-особому мерцают на фоне его поврежденного колена.

– И все-таки это не объясняет, почему король закрыл глаза на мои угрозы, – настаиваю я.

– В отсутствие врага, чтобы вести с ним борьбу, войско зачастую обращается против самого себя. И королевский двор не исключение. В целях сохранения послевоенного мира между Домами наездникам были пожалованы особые привилегии. До тех пор, пока наездник участвует в турнире, допустимы любые «разногласия», возникшие у него с другим Домом. Собственно говоря, это дуэль под иным названием, и, если один Дом недостаточно силен, чтобы сойтись с другим на поле боя и победить, он считается слабым и, следовательно, заслуживает той участи, которая его постигла.

– И что?

– А то, что королю даже тронуть тебя нельзя и его двору тоже. Это не значит, что они не попытаются, но поэтому я и здесь, рядом с тобой.

– Защититься я и сама могу, – выпаливаю я. Он улыбается:

– Знаю. Как защищаешься уже давно.

У меня перехватывает дыхание, под шрамом возникает странная боль. Дравик продолжает:

– Остальные Дома будут следить за Домом Отклэров, ожидая, подтвердит он или опровергнет твое внебрачное происхождение, и, если подтвердит, король может лишить их привилегий или больше – объявить статус Дома утратившим законную силу, лишить его принадлежности к миру знати и распустить навсегда.

Навсегда. Это слово слетает с его языка, соблазняя вкусом золотых плодов надежды, настоящей надежды.

– Королю настолько ненавистны убийства ничтожных простолюдинов?

– Нет, но если правда станет известна в широких кругах, тогда убийство герцога Отклэра воспримут как упущение со стороны Дома Отклэров, как знак, что они не способны хранить свои тайны – или держать под контролем своих бастардов, – за что и вынуждены поплатиться. Опять-таки это признают слабостью, неподобающей их статусу. А слабость при дворе нова-короля непозволительна.

– Значит, им простили бы мое убийство, но не то, что меня оставили в живых.

Его улыбка теплеет.

– Именно.