Домакриану не нравились подземные залы Айоны. Когда он был молод, высеченные в скале спиральные коридоры пугали его. Даже сейчас они все еще побуждали в сердце тревогу. Воздух здесь был слишком затхлым и спертым, и Дому казалось, словно на них давит вся тяжесть Тиармы. Он не знал, насколько глубоко уходят эти коридоры. Возможно, они добираются до самых корней этого мира.
Он внимательно осматривал каждую дверь. Некоторые из них были приоткрыты, а другие никто не тревожил вот уже несколько веков. За каждой из них хранились как сокровища, так и никому не нужный хлам. Наконец Дом остановился перед знакомой дверью и сделал глубокий вдох, собираясь с силами. Он буравил дверь взглядом, словно сквозь древесину мог видеть маленькую комнату, которая за ней скрывалась.
Корэйн остановилась рядом с ним, и на ее лице появилось озадаченное выражение.
– Зал с сокровищами Древнего Кора находится ниже, – сказала она, указывая на коридор, уходящий вглубь скалы. – Вещи моего отца…
– Память о твоем отце заключена не в доспехах, украшенных драгоценными камнями, – горько проговорил Дом и положил ладонь на дверь. Его бледная кожа резко выделялась на фоне черного дерева.
Когда он толкнул дверь, та незамедлительно распахнулась. В комнате перед ними царила тьма, которую нарушал лившийся из коридора свет.
Ни мгновения не колеблясь, Дом шагнул во мрак. Его глазам не требовалось много света, но он зажег несколько свечей для Корэйн.
Она застыла в дверном проеме, уставившись в каменный пол. Как будто ей была невыносима мысль о том, чтобы сделать шаг вперед.
Дом разделял ее чувства, но все-таки заставил себя осмотреться.
Он знал, каково это, когда тебя пронзает нож или обжигает огонь. Знал, каково это – быть скованным цепями во мраке подземелья, тонуть или задыхаться. Он не раз смотрел смерти в глаза.
Но жизнь была куда страшнее.
Перед ними находилась вся жизнь Кортаэля, застывшая в предметах, которые остались после него. Затупленные тренировочные мечи, не превосходящие по длине предплечье Дома – слишком маленькие для мужчины, но идеально подходящие для смертного мальчика. Стопки пергамента и аккуратно написанные письма. Тексты на верховном языке, переведенные на высший видэрийский и снова на верховный.
Кортаэль практиковался в изучении видэрийского даже больше, чем в сражениях на мечах. Он отчаянно желал выучить язык бессмертных, рядом с которыми рос. И ему удалось овладеть им гораздо лучше, чем предполагал Дом. Его произношение было почти идеальным.
От этого воспоминания горло Дома сжалось. Он оторвал взгляд от пергамента и посмотрел на стопки одежды: штаны, туники, мантии и жилетки. Некоторые из них были детского размера, другие же предназначались для взрослого мужчины. Все они были аккуратно сложены на полках и в сундуках, но ничто из этого больше никогда не увидит солнечный свет.
– Здесь нет пыли, – едва слышно проговорила Ко-рэйн, медленно заходя в зал. Ее глаза блестели от непролитых слез.
– За этими комнатами хорошо следят, – хриплым голосом ответил Дом и провел рукой по идеально отшлифованной деревянной лошадке, у которой не хватало одной ноги. – Я помню, когда он сломал ее, – пробормотал он, взяв игрушку в руки и скользнув пальцем по неровному слому. – Всего через два дня после того, как я сделал ее для него.
Корэйн подошла поближе, тяжело дыша. Она зачарованно смотрела на лошадку, но не прикасалась к ней.
– Каким он был? – шепотом спросила она. – В детстве?
– Неукротимым, – ответил Дом, ни на мгновение не задумавшись. – Неукротимым и любопытным.
– А когда вырос?
– Благородным. Серьезным. Гордым. – Дом осекся. – А еще Кортаэля преследовало его предназначение. Которое он не мог исполнить.
Лицо Корэйн осунулось, а уголки губ поползли вниз. Она изо всех сил зажмурилась, но с ее губ все равно сорвался один-единственный всхлип.
Дом обнял Корэйн, крепче прижимая ее к своей груди. Ровно настолько, чтобы она смогла побороть слезы и позаимствовать у него хоть немного силы.
– Он бы тобой гордился, – сказал Дом и немного отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.
Корэйн в недоумении подняла голову и посмотрела на него полными слез глазами. Отблески света плясали на ее лице, заостряя линии щек и носа. При мягком освещении все ее незначительное сходство с матерью растворилось, и в какой-то момент Дому показалось, что из ее черных глаз на него смотрит Кортаэль.
Затем Корэйн покачала головой и вернулась к полкам с одеждой.
– Кто знает, что бы он обо мне подумал, – хрипло сказала она.
Корэйн провела руками по стопке сложенной одежды и вытащила старую красную мантию. Она была пыльной, но в остальном хорошо сохранилась. Когда Корэйн приложила ее к себе, подол едва достал до пола. Мантия идеально подходила ей по размеру.
– Это была его мантия, – проговорила Корэйн, расправляя мягкую ткань. По краям подола виднелись вышитые розы, переливающиеся на свету. – Когда он был совсем юным.
«Мне так жаль, что он не успел с тобой познакомиться, – подумал Дом, и его сердце оборвалось. – Как бы я хотел, чтобы он узнал тебя так же хорошо, как я».
