— Да понимаешь ли, твой красавчик и его дружки… полетели в такое место, где им уже никто не поможет. Даже мои птички.
— Ты о чем? Откуда ты знаешь, куда они полетели?
— Ну уж я-то знаю, а ты можешь гадать, сколько хочешь. — Он приподнялся, лениво потянулся. — А потом, было у меня такое чувство, что ты сегодня заглянешь. Повидаться с муженьком, да?
Тут Тесс вновь обрела способность двигаться и попятилась к двери. Но Брендан стремительно вскочил и грубо толкнул ее в сторону. Через секунду она услышала, как во входной двери повернулся ключ.
— Брендан, послушай, — проговорила она, стараясь сохранять спокойствие. — Я действительно виновата. Мне следовало бы раньше связаться с тобой и все объяснить.
— А что тут объяснять? Что ты от меня сбежала и живешь в грехе со своим красавчиком?
— Нет. Это не так. Не живу. Но все действительно… стало иначе.
— Да что ты говоришь? И что же стало иначе — что ты теперь изменяешь мне с этим красавчиком, которого я сдуру спас? Или то, что ты настучала этому идиоту Кредо о моих делишках? Или то, что ты доложила своим родным, как ужасно тебе живется с жестоким мужем?
— Брендан, я никогда и ничего не говорила о тебе своим родным. — Она раз за разом огибала обеденный стол, панически придумывая, как бы вырваться. Он кружил следом.
— Вот как? А что же это папочка тебе пишет, что очень жалеет тебя, бедненькую?
— Потому что он болен, Брендан. Он приезжал со мной повидаться. Хочет помириться.
— Ишь как трогательно. Это об этом ты говоришь «иначе»?
— Да. — Она помедлила. — Да, об этом.
— Врешь, шлюха!
— Но это правда!
— А твой ублюдок? — Тут он рванулся вперед и схватил ее за руку. Она вскрикнула, вырвалась и бросилась в кухоньку — там было маленькое окно. Запертое.
— Ну вот так лучше, — проговорил он, зажав ее в углу. — Ты думала, я не знал? О дочке, которую ты нагуляла.
— Да, — прошептала она, сдерживая слезы. — Брендан, что тебе нужно?
— Что мне нужно? Только одно — оставь меня в покое.
— Хорошо, я оставлю тебя в покое.
— Да уж, только, боюсь, все не так просто. Слишком уж у тебя длинный язык. Плюс есть еще твой красавчик, и этот бедняга Кредо, и твоя нагулянная дочь. — На лбу у него блестел пот, дыхание отяжелело. Он сделал еще один шаг вперед. Тесс отшатнулась, ударилась о раковину, начала шарить руками за спиной. Бежать теперь было некуда. И тогда, хотя сердце и билось отчаянно, она вдруг обрела ясность мысли.
— Ты… ты шпион, да?
— Ты это где-то слышала?
— Я так думаю. Ты кому-то передаешь сведения.
— Правда? И как же, интересно, я это делаю?
— Как-то… с помощью того блокнота. Я не знаю.
— Не знаешь. Ничего ты не знаешь. Потому что ты — тварь, ты шлюха, которая родила ублюдка, а теперь путаешься за спиной у мужа неизвестно с кем.
— Ничего подобного. Я тебе не изменяла.
— Так я тебе и поверил. А вот кому поверят другие? Уважаемому сержанту ВВС или лживой шлюхе, которая покрывает свои шашни пустыми рассказами о шпионаже?
— Я… Брендан, постой…
Он шагнул еще ближе. Она чувствовала его дыхание, видела брызги слюны у него на губах.
— Мы на военной базе, Тесс. Тут мои люди, они своего не бросят. Так что провернут все быстро и ловко, уж поверь мне.
— Что провернут? Ты о чем?
— Я о военной полиции, Тесс. Они начнут расследование и установят, что на всеми уважаемого сержанта Мюррея набросилась его жена, которая, как известно каждому, изменяла ему с одним из летчиков. Несчастный, доведенный до крайности сержант Мюррей всего-то пытался защитить свою честь и достоинство — и при этом жена случайно упала с лестницы и, увы, погибла.
— Брендан, господи, я обещаю тебе…
— Нет! Я тебе не верю!
Он бросился на нее, потянулся к горлу. Но в этот самый момент она выбросила руку из-за спины, и сжатый в ней нож глубоко вошел ему в грудь.
Так все и произошло, записал впоследствии Квентин, — Мюррей погиб на кухне собственной квартиры, в ночь налета на плотины. Самого-то Квентина там не было, он и вовсе был в беспамятстве. А находился он в ста пятидесяти милях от базы, на больничной койке, в полутемной палате. Он медленно приходил в сознание, то выплывая из забытья, то погружаясь в него снова, объятый лихорадкой мозг терзали видения — пожар, мучительная поездка в машине по затемненным улицам. В конце концов он очухался. Понял, что сейчас ночь, что его мучают жажда и тошнота, что болит голова. А еще — правая рука тупо ныла, туго спеленутая бинтами.
В палате было жарко и душно, несмотря на открытое окно — занавеска чуть колыхалась, а где-то снаружи заливался одинокий соловей. Он повернул голову, чтобы послушать, и увидел молодую женщину в форме Вспомогательного корпуса, которая спала, свернувшись в кресле у окна. Квентин хотел с ней заговорить, но горло сжалось, и, потеряв над собой власть, он разрыдался. Он оплакивал товарищей, которых потерял в «веллингтоне», и бесчисленных других, не вернувшихся домой. Он оплакивал того белокурого мальчика — улыбчивого, беззаботного, который теперь чувствовал себя таким неприкаянным. Оплакивал трагедию войны, души ее жертв, утраченных и безутешных.
— Хлоя… — прорыдал он. — Хлоя, проснись, прошу тебя.
