Подошел близко, прижал ее к себе и погладил по голове. Даше показалось это настолько нормально и естественно, что она с облегчением уткнулась лбом в его грудь. Он настолько старше, он такой открытый и добрый, а она так устала в последнее время. Она не привыкла быть опорой для двух близких людей, вдруг ставших беспомощными, как малые дети. У нее тяжелая работа, у нее холодноватые удаленные родители, у нее мужчина, для которого лишнее слово, лишнее движение, лишнее проявление чувств — это ненужный труд. Она безумно устала.
Так прозвучал следующий куплет «Скажите, девушки…». Пройдет какое-то время, и Даша с ужасом поймет, что ситуация уже необратима. Но поймет она, как в анекдотах об обманутых мужьях, последней.
Она стала приходить к Виктору и по звонку, и сама. И по делу, и просто так. Она все рассказывала. Он вникал в проблемы, давал какие-то советы, предлагал помощь то машиной, то достать какие-то лекарства, которые каким-то чудом удавалось выписать для Гали. У Нины, конечно, и врачи оказались знакомые, даже приходили в «Холмы» наблюдать за Галей. Желание Виктора обнять Дашу, прижать к себе было такой поддержкой для нее, что и воспринималось исключительно как поддержка. Он добрый, ласковый и чуткий, это скажет любой, кто его знает. Он так прекрасно поет. Даша уже привыкла к тому, что на ставших в редакции привычными посиделках, которые он устраивал, Виктор пел и смотрел только на нее. Пел разные песни, но «Скажите, девушки» исключительно для нее. У нее был период этой мелодии. Собственно, быстро привыкли все, для всех эти минуты посиделок были облегчением и поддержкой. Даже Леон заглядывал иногда ненадолго. И чаще всего именно после посиделок с песнями Виктора он увозил Дашу к себе домой. У него и страсть была сдержанной и молчаливой. Но тут ничего не перепутаешь, ни с какой заботой и поддержкой. Это была настоящая, сильная, мужская, подчиняющая и ее, и обстоятельства страсть.
Но настала минута, которая все открыла Даше. То, что так не хотелось замечать. Она вечером уехала с Леоном, а утром вошла к Виктору по его звонку. И просто налетела на его напряженный, страдающий взгляд. Она так испугалась, что подумала, как тогда, когда увидела Галю-скелет перед зеркалом, затягивающей на себе страшный ремень: «Это беда». Так оно и оказалось. Просто масштабы этой беды никто бы не смог заранее представить. Никто бы не смог ничего предсказать, ничего остановить. Уже никто.
Однажды утром к ней зашел Дима, необычно серьезный, придвинул к ее столу еще один стул, сел рядом и произнес:
— Плохи дела, Дарья.
У нее перехватило дыхание: подумала, что из дома почему-то позвонили не ей. Но Дима продолжил:
— Виктор. Плохи у нас дела. У меня подряд четыре ночных эфира. Заметил сразу, что Витя домой не уходит. Думал, работа срочная… А он пьет. Вот так сидит один всю ночь и пьет.
— Я не понимаю… Что это?
— Ты не понимаешь, в чем дело? А мы все чего-то такого давно ждем. У Виктора днем дрожат руки, а сейчас я зашел к нему, его не было в кабинете, а на столе — нитроглицерин.
— У него больное сердце?
— Видимо, так.
— Что же делать?
— Ты у меня спрашиваешь? А я спросил у ясеня… Далее по тексту.
Он вышел, а Даша долго сидела и слушала, как колотится ее сердце. Нитроглицерин. Его же носят с собой только при серьезных диагнозах.
Она решилась зайти к Виктору лишь часа через два. Шла с безумной надеждой на то, что Дима просто по-дурацки пошутил. У него не самый аккуратный юмор. Вошла и сразу заметила то, что уже видят все, кроме нее. Виктор осунулся, под глазами синие тени. Увидев ее, он не просиял от счастья, как обычно, — или ей казалось, что он вообще когда-то сиял? — он улыбнулся неуверенно, смущенно. Механически спрятал под пиджак манжеты светло-голубой рубашки. Он такой чистоплотный, всегда ухоженный.
Они поговорили по делу. Да какое дело… Даша не могла выносить его взгляд. Даже Джуня на нее никогда так не смотрела. А собаки — эталон преданности. И у Джуни есть основания так ее любить. Он, этот прекрасный и талантливый человек, всего лишь побыл ее жилеткой для эгоистичных всхлипов.
Даша стойко довела разговор до появления в нем какого-то смысла, ушла, убежала к себе, чтобы у себя начать маяться, мучиться, метаться. Что делать? Что делать? Что делать?.. А поделать-то ничего нельзя. Они сидят тут, как приговоренные, как привязанные, пришитые друг к другу. И на нее идет войной ее же страх. Она решила, да, она все же приняла слабое такое, малодушное, но решение. Она будет приходить к Виктору, но все реже, сделает их встречи все короче. И все как-то обойдется… Как-то обойдется?..
«Ну, какое же это решение?» — поняла Даша через час, когда Виктор вошел к ней сам. Не ребенок, не подросток, не юноша даже. Не злой, не грубый, не упрямый, даже не такой уж страстный, раз она так долго ничего не соображала. Добрый и ласковый человек, который как-то сошел с ума. Кроткий человек. Как героиня Достоевского. Как… Галя? Господи боже мой, какое дикое сравнение! Но Даша видела перед собой именно обреченность кроткого человека. Он сказал:
